Шиза: три в одной

12. Самый засекреченный портал

Я тебе приготовила ужин,
Ожиданьем наполнив бокал.
Если кто-то особенно нужен –
Очень вредно не ездить на бал…

Янка очень переживала о Лёнчике, бесконечно звонила тёте Розе, но та попросила её не беспокоить некоторое время, мол, она должна сосредоточиться, и сама даст знать, когда оживёт хоть один из порталов. Гвоздев отвечал по телефону сухо, неохотно, и Янка решила его пока не трогать. В училище тоже новости были не очень радостные – Дед поссорился со своей невестой Гульнур. «Ваще не представляем, как можно поссориться с таким солнышком и милым ребёнком, как наша Гуля?» – удивлялись девчонки в группе и, конечно, целиком и полностью были на её стороне. Правда, Гульнур не рассказывала о причине ссоры. Несмотря на это, вся женская половина курса была совершенно уверена, что виноват во всём именно Дед, а не она.

На фоне счастливого, бурно развивающегося романа между Гапоном и Маргаритой размолвка этой чудесной устоявшейся пары выглядела совсем печально. Студенты привыкли к тому, что Тарас и Гульнур вместе, а теперь, видя, как они подчёркнуто избегают друг друга, всем было не по себе. Бойкотировать кого-то целыми днями, сидя в одной тесной аудитории, наполненной сотоварищами, было весьма затруднительно, поэтому спесивый игнор несчастного Деда со стороны Гульнур (ну, кто бы мог подумать!) бросался в глаза.

Тарас Григорьевич всё чаще сидел в одиночестве, пребывая в печальном самосозерцании, делая вид, что пишет этюд или рисует постановку. Медитация радости не прибавляла. Работа у него не клеилась, отношения с любимой девушкой тоже. Он прятал от всех грустные глаза и, видимо, страдал неимоверно. Все вокруг делали вид, будто ничего особенного не происходит, справедливо считая, что лезть в чужие отношения не тактично и ни к чему хорошему это не приведёт. Однако Цесарский не был бы самим собой, если бы не подлил масла в огонь прямо-таки издевательским образом.

Ничего не подозревающий Валентин Валентинович попросил Мишку принести из фонда какие-то предметы и драпировки для новой постановки. Из кладовой, в которой хранились и разные костюмы, Цесарский появился в образе украинского кобзаря. На нём была рубаха-вышиванка, ветхая соломенная шляпа в дырах, под вид длинных свисающих усов он прилепил себе под нос какую-то паклю. В качестве бандуры охальник взял старые гусли с одной струной. Присев рядышком и участливо прислонившись к Деду, он, как верный сострадающий товарищ, затянул густым баритоном грустную украинскую песню на мотив «Цвите терен»[1]:

Цвите терен, цвите терен,

Листя опадае.

Хто с Гульнуром не знаеться,

Той горя не знае…

Сей певческий талант не нашёл у пожилого студента из Украины должного восхищения, и кобзарь-самозванец получил по шее, а вдогонку ещё и незлобного пинка для ускорения.

– Не сучи ногами – не торопи любовь! – успел крикнуть в приоткрытую дверь Цесарский.

Но его догнал чей-то тапок, ловко кинутый Тарасом Григорьевичем, что сбил с Мишкиной головы допотопную шляпу. Надо сказать, что хоть и смотрелась Мишкина клоунада уморительно, но все в группе уже привыкли к его номерам и никто не засмеялся, разве что ухмыльнулись тихонько: «Вот же балбес!»

Янке стало жаль хорошую пару, она решила их просканировать. В магических лучах обнаружились огромные сильные связи между влюблёнными, у обоих из середины груди вились сияющие золотые нити и переплетались в толстые канаты. «Ничего, скоро помирятся. Такие крепкие узы, что связывали Деда и Гульнур, никому не разорвать», но на всякий случай Янка почистила солнечные нити от мелких соринок недопонимания, что налипли из-за большой разницы (нет, не возраста, как все могли бы подумать), а воспитания.

На перемене перед последней парой к Янке подошёл Шмындрик. В его в жизни произошли заметные перемены. Нет, внешне друг остался так же по-девичьи мил и носил экстравагантные дреды, украшенные разноцветными бусинками. Но теперь он учился на курс младше. Шмындрик брал академический отпуск на целый год, лечил израненные в балетную бытность ноги. И вынужден был заново осваивать программу второго курса. За время, проведённое в клиниках и на реабилитации, рисовать и писать удавалось нечасто. Больше всего бедолагу расстраивала потеря навыков в масляной живописи. Перед ответственными просмотрами, пользуясь частыми отлучками преподавателя, Янка по старой дружбе помогала Шмындрику, исправляла и дописывала его натюрморты, которые казались ей теперь лёгким заданием. Это на своём курсе она числилась в середнячках, а ребята второго курса смотрели на её работу с восхищением. Девушка решила помочь другу и в этот раз.

Несмотря на то что на душе у неё бушевали горестные чувства, живопись, как всегда, успокаивала и отвлекала от тревожных мыслей. Натюрморт был простецким, выстроенным только на цветах тёплого спектра. На фоне красной драпировки стояли несколько разноразмерных глиняных крынок и чугунок, а первый план выделяла пара искусственных фруктов. Янка быстрыми размашистыми мазками подчеркнула форму крынки, наметила на ней рефлексы от яркой красной драпировки, принялась лепить форму ближнего яблочка. Почему-то чужие работы писать было не страшно, поэтому и получались они гораздо лучше и даже профессиональнее, что ли.

– Вау! – то и дело радостно ахал Шмындрик.

Вдруг Янкин взгляд упал на соседний этюдник с работой, которая весьма выделялась на общем фоне. На этюде знакомый тёплый натюрморт был смело написан в холодной гамме. Вместо интенсивных красного и коричнего цветов фигурировали зелёные, а яблоко и груша вовсе были синими. Наставница удивлённо поинтересовалась у подопечного: