Шиза: три в одной

13. Вакханалия

Видно дьявол тебя целовал
В красный рот, тихо плавясь от зноя,
И лица беспокойный овал
Гладил бархатной темной рукою.

Если можешь беги, рассекая круги,
Только чувствуй себя обреченной.
Стоит солнцу зайти, вот и я
Стану вмиг фиолетово-черным…

Эдмунд Шклярский песня «Фиолетово-чёрный»

Они плыли в Архаику на узкой ладье по Тёмной запретной реке. Янка никогда не бывала там. Бабушка строго настрого запрещала ей даже нос совать: «Там дикие все и бесстыдники. Совсем дикие!» Туда не рекомендовалось ходить смертным. Лишь иногда, нарушая бабулин запрет, Янка летала над самым краешком Оливковой рощи. Пытаясь разглядеть с высоты птичьего полёта сатиров или кентавров, что, промелькнув, тут же прятались под пушистыми кронами. Однажды на рассвете ей посчастливилось любоваться стаей белых пегасов, что стройным клином летела на гору Парнас. Заря окрасила их огромные крылья в нежно-розовый цвет, это было так красиво, как капелька краплака, размешанная в большом количестве титановых белил.

Амир плавно загребал веслом чёрные как дёготь тяжёлые воды, иногда он говорил с Янкой какими-то полунамёками от которых ей становилось только страшнее. Столь вкрадчивого и тихого голоса она никогда не слышала от араба, создавалось такое впечатление, будто знающий страшный диагноз врач беседует с тяжелобольной или даже, скорее, с умирающей пациенткой: «Понимаешь, дорогая, твой друг очень изменился. Он сейчас находится не в лучшей форме. Ты не должна его винить…» и всё в таком роде. Янка уже была готова ко всему, но лишь бы уже узнать, что же на самом деле произошло с Сашей.

Перед тем как усадить Янку в ладью, Амир предусмотрительно провёл магический обряд смены личины. Протягивая крупную жемчужину прямо в раскрытой раковине, он объяснил, что необходимо проглотить её словно таблетку: «Ты станешь нимфой, обычной нимфой. Если кто-то вдруг начнёт спрашивать тебя, кто ты да откуда. Скажи, что, мол, дриада молоденькой кипарисовой рощи, что проросла не так давно на левом берегу реки Тавропос. Запомнила? А в человеческом обличии тебе никак нельзя там показываться. Сама понимаешь». Янка была готова на любую авантюру, принять самый причудливый вид, если это необходимо чтобы увидеть любимого. Поэтому она безропотно взяла жемчужину из клейкой желеобразной жижи и, зажмурившись, проглотила.

Янка сидела в узкой лодке и прислушивалась к собственным ощущениям. По коже словно бегали пузырьки, как будто её полностью опустили в огромную бутылку шампанского. По спине по рукам, по ногам пробежал озноб. Янка обняла себя руками и только сейчас почувствовала, что она изменилась. Кожа стала атласной и чуть заметно светилась в темноте. Самые разительные изменения коснулись причёски – волосы превратились в шикарную копну, кудрявые зелёные пряди струились почти до пят. На Янкиной голове появился венок из веток кипариса, по нему и по полупрозрачному хитону вилась виноградная лоза.

Архаика располагалась в дальней пограничной зоне между царством Светлых и Тёмных. Здесь в большом разнообразии можно было встретить мифологических существ. Только теперь Янка догадалась, по какой причине ей не удавалось во время своих разведывательных полётов над этими землями разглядеть местных жителей. В убедительном большинстве они, как оказалось, вели сугубо ночной образ жизни.

Нынче вместо пустых пляжей и одиноких рощ, Янка увидела большое скопление речных наяд, плескающихся на мелководье, компании сатиров, распивающих вино с полуобнажёнными вакханками под ритм бубнов. «Да, вот где, на самом деле водятся идеальные натурщицы, их тут просто рассадник. Вакханки, не подозревая о скрытых талантах моделей для художников, совершенно не смущаясь своей наготы, лихо отплясывали с рогатыми козлоногими кавалерами. Ритмичная музыка и общая атмосфера полной свободы захватила Янку, и она, поддавшись ритмам разухабистой вакханалии, стала чуть веселей.

Сатиры и развязные девы, вовсе не стеснялись присутствия других персон, предавались сладострастным утехам везде, где их только застигла внезапная похоть: на берегах реки, где их обрызгивали хохочущие наяды, на скалистых уступах, в гуще гуляющих, иной раз прямо в процессе чувственного танца. Араб был явно не в восторге от творящегося празднества похоти, он примолк и брезгливо отворачивался от пыхтящих и повизгивающих повсюду комков копошащейся плоти. Янку же больше всего возмутила даже не распущенность сатиров и вакханок (ну, что с них взять!) а то, что между взрослых тут и там сновали пухлые младенцы.

Детишки, видимо, воспринимали творящийся содом с детской непосредственностью как само собой разумеющиеся. Они наблюдали, живо обсуждали и пытались принимать участие в оргиях в качестве прислуги. После этого безобразия то, что ребятня с удовольствием вкушала вино из глиняных кувшинов и разнообразных кубков, казалось уже просто пустяком и пущей безделицей. Часть пухлых деток порхала в воздухе, имея маленькие крылышки, некоторые в пару к крыльям были награждены и крошечными едва заметными рожками.

– Почему там дети, – не выдержав, спросила Янка.

– Это тёмные путти[1] Архаики, не стоит внимания, они обречены…

Девушка и её провожатый сошли у маленького деревянного мостка. Амир привязал лодку и поманил Янку к горам. Шли они минут пятнадцать, но это была весёлая дорога. По пути парочка хмельных сатиров пытались напоить её вином из глиняного кувшина. Девушка смогла от них отвязаться лишь после сердитого отрезвляющего оклика араба, что пригрозил обломать им рога. Это было столь забавно, отметила про себя девушка, словно они шли не по античному мифологическому миру, а шатались у провинциальной пивной.