Шиза: три в одной

17. Скульптурка

Вещал эстет жеманный, белокурый,
Сверкая свежим пирсингом в губе,
Что гады мужики, что бабы – дуры,
А счастье только в творческом труде.

В дыму, истерике, безделье, алкоголе
Катился век безумный под уклон.
А где-то есть непаханое поле!
А где-то неразгруженный вагон!..

В своём художественном творчестве по предмету «Композиция» Янка после средневековых замков резко ударилась в изображение античности. Отныне на её картинах парили пухлые путти, извивались нереиды, выплясывали бесстыжие вакханки, а вдали от всех, на самой кромке обрыва, наигрывая на свирели, сидел одинокий белокурый горгул…

Магическое обучение тоже продвигалось. Оказывается, всемогущая Грань влияла и на земную реальность. Тётя Роза прислала Янке по WhatsApp ссылку на аккаунт некого мага Уграэля, как оказалось, его видеоролики по начертанию сигилл[1] вполне годились к применению. Покопавшись на youtube-канале этого совсем молоденького на вид блогера, удалось обнаружить несложные упражнения из начального курса «Практической магии». Его уроки по активации пентаграмм и возвращению порчи были весьма неплохого уровня. Жаль только, что подписчиков у парня было в разы меньше, чем у кучи невежественных аферистов, промышляющих ведовством в сети. Прав был Гапон, скептически заявляя, что Интернет – большая помойка. Действительно, всё аутентичное, ценное и по-настоящему подлинное отчего-то не входит в предмет любопытства массового пользователя. Янка каждую свободную минутку искала в смартфоне любимый контент и училась у юного мага Уграэля, который, похоже, знал толк в настоящем чародействе.

Она даже подписалась на его страничку ВКонтакте. Этот парень явно был «в теме», однако кто ему позволил выкладывать на всеобщее обозрение сакральные знания? «Надо бы познакомиться с господином Уграэлем поближе», – частенько думала Янка, но не решалась первой написать ему. Да и в самом деле, что она может сказать: ты, мол, пошто, сорванец, запретные заклинания разбазариваешь? А если он наглый и хамоватый, как большинство тех героев, что прячутся под никами, и ответит в стиле Цесарского: «Я твой антен труба качал!» Тогда разговор окончен, больше его на чистую воду не вывести.

Дома всё было – слава Богу. Лёнчик из своих мистических приключений ничего не помнил. Пришлось только в его гимназию и в музыкалку объяснительные записки написать, якобы от родительницы: болел, мол, ребёнок. Открыть правду о том, что ученик проспал недельку закованным внутри ледяной глыбы со дна Ада, было бы честно, но весьма неосмотрительно и глупо. Мальчик вернулся к своей интенсивной учёбе, и его жизнь потекла по привычному руслу. С мамой Ирой отношения оставались странными.

Как-то раз по дороге из училища домой Янка рассказала Оксане один не очень приятный эпизод из своей жизни. Считая эту добрую и мудрую не по годам девушку своей лучшей подругой, Янка иногда подкидывала ей «на разбор» реально неоднозначные моменты своей биографии. Маме Ире ничего подобного поведать было просто немыслимо. Всё закончилось бы истерикой и внеплановой госпитализацией дочери в психиатричку. После разговора с подругой становилось легче на душе, как после исповеди. Оксана могла разложить по полочкам любую проблему и всему старалась давать объективную оценку. В тот раз Янка рассказала о том, как летом перед зачислением в училище она чуть не стала жертвой изнасилования. Мысли об этом моменте часто тревожили её, не давая уснуть. Воспоминания не растворились в небытие до конца, оставив неистребимый омерзительный осадок. После бабушки и тёти Розы Большая Мать была единственным доверенным лицом. Выслушав внимательно, подруга наставляла:

– Яночка, полагаю, что если ты шаришься чёрт-те где, по каким-то тёмным улицам, садишься в машины к незнакомым мужикам, то риск быть избитой, ограбленной и изнасилованной в разы возрастает. Ну, а если ты, например, сидишь спокойно дома и пьёшь чай с родной любимой мамочкой, то этот риск неизменно стремится к нулю.

– Да ты что, Ксюша, с ума, что ль, сошла? Ты, наверное, просто плохо знаешь мою любимую мамочку. Поверь, в моём-то случае, всё как раз совершенно наоборот!

Оксана только рассмеялась в ответ. Янка понимала, что подруга клонит к тому, что во многих своих бедах она виновата только сама. Хотя нынче на маму Иру было грех жаловаться. Тигра (как частенько называл её за глаза папа), присмирела и домочадцев доставала по минимуму. После выписки из больницы она заметно изменилась, стала приторно-слащавой, слегка пришибленной, рассыпалась в любезностях, ластилась, словно пытаясь заслужить прощение.

Но для Янки это было сравнительно с тем, как бы о ногу тёрлась матёрая тигрица, прося ласки. Больше страшно, чем умилительно. Но ещё у неё проснулось новое незнакомое чувство – жалость к матери, которое особо обострялось в разлуке. Например, пока маман лежала в больничке, Янка старалась ходить к ней как можно чаще, постоянно думала о ней. Может, потому что чувствовала себя виноватой перед матерью. Ведь в больницу бедная женщина загремела отчасти и по вине дочери-ведьмы, живущей сразу в двух мирах.

Ну вот, вроде бы всё должно быть хорошо, жизнь налаживается: брат дома, мама мурлычет, Саша (пусть и в экзотическом виде) но, по большому счёту, он с ней. Порой Янку даже охватывало острое чувство счастья. Однако, как только мама Ира вернулась домой, девушка поняла, что любовь к ней возможна лишь на расстоянии, а находясь рядом, та безумно раздражает. Казалось, будто женщина заполняет собой всё пространство квартиры, как эгоистичный кукушонок, выпихивая из гнезда других птенцов. Янке буквально не хватало воздуха. Приходилось изо всех сил сдерживаться, как только они оказывались с мамой в одной комнате. После очередной стычки по поводу неправильно повешенной на крючок поварёшки, которая, по мнению мамы Иры, должна висеть только на своём крючке, а не на каком другом, Янка твёрдо решила вернуться на съёмную квартиру.