Шкатулка чужих секретов.

История третья. Материнское сердце (часть 3)

Мэтт.

«Черный, как Ньюгейт», - расхожее выражение промелькнуло в голове, заставив меня против воли прикрыть глаза и медленно сосчитать до десяти, пользуясь возней тюремщика, устроенной под дверями камеры. Подобного рода места походили друг на друга, как братья-близнецы. И древнейшая лондонская тюрьма, возвышавшаяся напротив центрального уголовного суда Олд Бейли, встречала своих посетителей все той же ужасающей сыростью и невыносимо удушливым запахом сотни немытых тел, наполняющих ее казематы. Однако, в отличие от меня самого, моего невозмутимого провожатого совершенно не волновали: ни промозглый сумрак, окутывающий давящую тишину, лишь изредка прерываемую унылыми звуками человеческого горя, ни вспышки хриплого кашля, перемежающиеся чьими-то мучительными стонами и жалобными всхлипами. Все это до безумия смахивало на похоронный звон по тем, кто однажды попадал в эти стены и о ком забывали все, кроме пресловутых стражей, как правило, не отличающихся ни особым терпением, ни сочувствием.

— Прошу прощения, ваша милость, — чертыхаясь, буркнул мужчина, зловеще звякая сжатыми в руках тяжелыми кандалами, — проклятые замки давно следовало смазать.

Крепче стиснув в руках ни в чем не повинную трость, я заставил себя промолчать, от всей души надеясь, что моя некстати явившаяся настороженность останется незамеченной этим ярым поборником вездесущего правосудия.

К сожалению, весьма своеобразная точка зрения, повсеместно бытующая среди тюремных работников, не учитывала обстоятельств, приводящих за решетку их несчастных узников, будь то слабая женщина  или беззащитный  ребенок. В их глазах то была исключительная вина самих правонарушителей. А коль скоро они попадали под бдительную «опеку», то следовало ожидать твердого намерения – приближать час предстоящей расплаты каждую следующую минуту. Я нисколько не сомневался, что ныне имею дело как раз с таковым образцом человеческого характера, склонного испытывать своеобразное наслаждение – издеваясь над своими беспомощными подопечными. Впрочем, столь «странные» размышления имели все шансы удивить не только раздосадованного тюремщика и его куда более покладистого управителя, охотно удовлетворившего переданную ему просьбу полковника Хендерсона, но и мою собственную жену. Как бы мне не желалось обратного, Шарлотта едва ли поймет мой кажущийся вздорным порыв, несмотря на ее стремление – помочь несчастному пареньку. Неожиданно мне до тянущей боли захотелось повернуться спиной к проклятому помощнику мистера Колдера и как можно скорее возвратиться к той, что осталась в замершем у темных стен экипаже, уступив моей настойчивой просьбе. Как бы то ни было, но позволить ей - добавить в копилку сегодняшнего дня столь сомнительные впечатления я не мог. Несмотря на отчетливую обиду в самых прекрасных на свете глазах.

Тем временем, открыв узкое окошко в двери, надзиратель зачем-то заглянул внутрь, вероятно рассчитывая – рассмотреть нечто ведомое ему одному, в слабой полоске света, проникавшего сквозь железные решетки грязного окна. Подрагивающая рука жадно нашарила кольцо с многочисленными висящими на кожаном поясе ключами. И лишь тут до меня с запоздалым пониманием дошло, что Саймон, а именно так Колдер называл этого мрачного человека, попросту перепутал связки. Наконец, тяжелая дубовая панель поддалась, позволяя охраннику сорвать со стены чадящую лампу и, спешно шагнув внутрь, осветить убогое пространство помещения. Подавив вспыхнувший в глубине души озноб, мне все-таки удалось двинуться следом и в свою очередь вглядеться в залитый мраком угол, где валялся видавший виды матрас и, судя по всему, обломки давно развалившейся кровати. Исходящую от недовольного Саймона ярость, при желании можно было смело принять за предвкушение неминуемой расправы. Но его, до некоторой степени, сдерживало мое неожиданное присутствие. В противном случае, заключенному предстояло бы дорого заплатить за испорченное настроение тюремщика. Некоторое время охранник продолжал стоять, дико озираясь и вглядываясь в пустоту, словно ожидая, что юноша, съежившийся на холодном полу, вдруг наброситься на него с кулаками.

— Мы, как всегда, тише воды ниже травы, верно? — вымещая свою злобу на тарелке с остывшей овсяной кашей, отлетевшей к стене от пинка сапога, осклабился Саймон, — а ужин не соответствует чересчур тонкому вкусу?

Вот только в ответ на откровенную провокацию, узник почти не пошевелился, продолжая лежать на каменных плитах, обхватив руками колени, по-видимому, в тщетной попытке хоть немного согреться. Лишь с трудом приоткрылись безжизненно глядящие в одну точку глаза.

— Стойкий парень, а? Ни от кого ничего не принимаешь, кроме того, что сам ловко крадешь у честных людей, - издевательски протянул надзиратель, наклоняясь над своей безучастной жертвой, — в том то и вся беда, вы рождаетесь с замашками несостоявшихся аристократов, а умираете, успевая основательно подпортить всем жизнь.

Кандалы угрожающе звякнули возле смертельно бледного лица Чарльза, разрывая вставший перед глазами туман, на мгновение вырвавший меня из капкана нахлынувших воспоминаний. Прочно забытое ощущение, надежно укрытое где-то в самой глубине сердца, полыхнуло обжигающим маревом, воочию подтвердив несусветную глупость принятого решения. Мне следовало – согласиться с увещеваниями Колдера и подождать в его кабинете, на том самом стуле из красного дерева, коим неимоверно гордился управитель тюремных казематов. Однако все правильное и разумное, начиная с этой секунды, уже не имело никакого значения. Ибо мне не удалось сдержать продиктованный гневом порыв, заставивший ухватить за шиворот незадачливого надзирателя, вцепившегося в перепуганного мальчишку, словно коршун в безвольную лань, и не очень то вежливо дернуть его в сторону. К моему окончательному невезению, Саймон столь неприличной атаки от мало любимых им представителей знати не ожидал. Остатки деревянной койки рухнули под его изрядным весом и теперь, выбравшись из под груды обломков, он уставился на меня с непомерным удивлением и бешеной яростью.