Школа Безвременья: 4:17

Глава 1 Треснувшие часы

Циферблат захрустел — будто кость в тисках, — и застыл. Альва вскочила, одеяло бесшумно сползло на пол, превратившись в тень.
За окном не было тишины: была пустота звука. Даже море, вечно бормочущее под причалом, перестало дышать.

Порт не спал.
В груди Альвы тоже ничего не било.
Он был мёртв.

Волны у причала окаменели, став глянцевыми горбами — словно кто-то вылил жидкое стекло в море. Рыбаки застыли с раскрытыми ртами; их ругательства повисли в воздухе мутными пузырями. Дым из трубы кафе «Маяк» застыл крючком, похожим на чёрный вопросительный знак.

Альва потянулась к медным карманным часам брата. Корпус был холодным, хотя всю ночь они лежали под её подушкой. Стрелки показывали 4:17.
— Они весят как вина, — подумала она.

И тогда циферблат треснул.
Тонкая щель поползла от цифры XII к центру; из неё посыпался чёрный песок. Он шипел на коже, будто горячий уголёк, и оставлял следы-цифры, которые никто не мог прочесть.

«Мать говорила: „Он выбрал уйти“. Но это была ложь. Никто не выбирает падать под колёса поезда. Разве что Школа — та самая, что теперь зовёт меня сквозь трещину в стекле. Может, она знает правду? Или… она и есть та колея, что забрала его?»

Циферблат дрогнул. Трещина, тонкая как паутинка, протянулась от XII к центру. Из неё сочился чёрный песок.

Школа отменила занятия. Опять.

Альва остановилась. В комнате стало так тихо, что она услышала, как капля пота падает на паркет. Учителя смотрели краем глаза, будто она уже наполовину призрак — боясь, что растворится, если обратить на неё слишком много внимания.

Она сбежала к часовне Святой Эльзы, где фрески осыпались, как старая кожа. Здесь время текло гуще, будто смешалось с ладаном и пылью.

— Ты опоздала, — прошептало что-то.
Голос был слишком близким, чтобы быть ветром. Альва обернулась и увидела в дверном проёме пятно. Не тень. Не свет. Пространство, которое не решило, чем быть. Оно дрожало, как воздух над раскалённой крышей; вместо лица плавала чужая улыбка — слишком широкая, чтобы быть человеческой.

Альва моргнула.
Его не стало.

Фрески задышали.
Святой Себастьян на стене повернул голову рывками, словно кто-то перелистывал кадры испорченной киноплёнки. Его нарисованные стрелы закапали воском.

— Ты разбила часы, — проговорил он губами, которых у него не было.

Из трещины хлынул песок — не чёрный, а ржавый, как окисшие шестерёнки. Он прожигал кожу, оставляя следы-цифры.

БАМ.
Удар колокола разорвал тишину. Но в часовне не было колокольни: только пустая ниша над алтарём, где висел пыльный паук в паутине из мёртвых мух.

— Это не колокол, — прошептала Альва.
Это било её сердце.

Пол ушёл из-под ног.

Пол был усыпан битым стеклом. Стены покрывали надписи:

Кто ты, когда тебя не помнят?
Время не лечит. Оно стирает.

На кафедре сидели двое:

• мальчик с пепельными волосами и голографической лентой вдоль виска (Ки);

• девушка в платье XIX века, выводившая в воздухе пером уравнения (Марта).

— Ты разбила свои часы, — Ки провёл пальцем по трещине на её запястье, где проступали цифры 4:17. — Теперь твоё время принадлежит Школе.

Он молча протянул ей зеркальце в медной оправе — точная копия тех, что висели в доме её бабушки. Альва заглянула.

Её глаза стали пустыми.
Не белыми. Не чёрными.
Просто плоскими, как циферблат, с которого стёрли цифры.

— Не пугайся, — сказал Ки. — Это обратимо. Если ты не назовёшь своё имя.

Дверь распахнулась. Вошёл Проводник: его тень не падала на пол, а обвивала стены, как дым.

— Запомни первое правило, — раздался голос, будто из всех углов сразу. — Не называй своего имени. Иначе…

Он щёлкнул пальцами. Одна из дверей в коридоре захлопнулась с криком. За окном аудитории проплыл поезд без колёс, увозя в туман сотни теней. Альва поняла: это те, кто ослушался.

— Добро пожаловать в Школу Безвременья, — Ки накрыл её руку своей. Ладонь была холодной, как металл. — Здесь нет «до» и «после». Только «сейчас» — и то ненадолго.

Часы Альвы окончательно рассыпались в песок.
Последнее, что она увидела, — своё отражение в окне.
Её улыбка принадлежала кому-то другому.