Школа Безвременья: 4:17

Глава 3 Серый вокзал

Падение не закончилось — оно стало бесконечным.
Тьма не просто затекала в Альву; она вгрызалась, как тысяча крошечных зубов: густая, как смола, с привкусом ржавых монет и сожжённых писем.

Когда она наконец ударилась о землю, песок под ней был не холодным — он был мёртвым, как кожа давно усохшего трупа.
И он шевелился.

Альва поднялась, выплюнув чернильную слюну, и увидела:

Вокзал был не серым — он был выцветшим, как старая фотография, на которой кто-то стёр все цвета, кроме оттенков пепла.
Потолок не просто спрессован из теней — он дышал, расширяясь и сужаясь, как лёгкие.
Рельсы… они не просто переплетались — они росли, как корни ядовитого дерева, уходя в туман, где маячили огни поезда, которого не должно было быть.

Где-то вдали завыл гудок.

Альва потрогала карман. Ключ Ки был на месте, но теперь он обжигал пальцы, как кусок льда.

— Первый раз? — Голос был детским, но в нём дребезжал надлом, будто говорящий давно забыл, как смеяться.

Альва повернулась. Реми стоял, прижимая к груди мелок. Но это не был мел; его пальцы были в чём-то тёмном и липком — не краске, не грязи.
В крови.

— Они не любят, когда рисуют на полу, — прошептал он. — Но я всё равно делаю это. Чтобы помнили.

— Где мы? — прошептала она.

— На пересадке. — Он указал на рельсы; палец оставил в воздухе светящийся след, как искра. — Смотри.

Туман не сгустился — он порвался, как гнилая ткань, и из разрыва выползло нечто, что когда-то было поездом.

Вагоны были слепы, с ржавыми шрамами вместо стёкол.
Борта покрывали царапины, будто кто-то пытался вырваться изнутри.
Двери… они не были заколочены — они были зашиты толстыми чёрными нитями, как губы мертвеца, чтобы не вырвался крик.

Когда состав поравнялся, стены задрожали, и Альва услышала:
Не плач.
Скребение.
Сотни ногтей, царапающих изнутри тонкий металл.

— Это для тех, кто забыл свои имена, — сказал Реми. Голос дрогнул. — Они теперь ничьи.

Киоск «Архив»

Киоск был крошечным, будто построен для кукол. За прилавком сидела Клэр, но сегодня её глаза были заклеены газетной бумагой с надписью:

Архив закрыт

— Билет, — Альва протянула ключ.

Клёр повертела его в пальцах — теми же пальцами, что листали страницы в библиотеке, — затем вонзила ключ Альве в грудь.

Холод. Не боль — ощущение, будто кто-то вынул кусок и тут же вставил обратно. В ладони появился билет:

До станции «Последняя секунда»
Пассажир: Альва Варан (или нет?)

— Садись в голубой вагон, — прошептала Клэр; её губы не двигались. — И не смотри в окна.

Голубой вагон

Голубой вагон пах стерильностью больницы и пылью старых книг — будто кто-то пытался смешать два мира и не справился.

На каждом сиденье стояли песочные часы, но песок в них полз вверх, будто время отматывалось назад.

Вместо окон — зеркала. В первом Альва увидела:

себя в семь лет, прячущую братову игрушку («Я просто похулиганю!»);
пустые рельсы в тумане;
чьи-то руки (её?) толкающие спину в красной куртке…

«Это ложь», — пронеслось в голове, но зеркало дрожало, будто слышало.

Стекло треснуло. Из щели вытек чёрный дым и сложился в надпись:

Ты уверена, что это ТВОЯ память?

Альва увидела себя — но не в Школе, а дома. Девочка с её лицом сидела на кухне, где пахло корицей, а не лекарствами. Её брат (живой, настоящий, с веснушкой под левым глазом) лепил из теста смешного медвежонка.

— Это невозможно… — прошептала Альва.

Зеркальная Альва подняла голову:
— Ты же знаешь, как это исправить, — сказало отражение. Голос был её собственным, но с примесью скрипа шестерёнок.

Стекло под пальцами стало липким, как мёд. Альва попыталась отдернуть руку — зеркало потянулось за ней, растягиваясь в чёрные нити.

Первая нить обвила запястье; Альва увидела: себя в семь лет, прячущую братову игрушку в шкаф.
Вторая нить сдавила горло; всплыло: пустые рельсы в тумане, чьи-то руки толкают в красной куртке…
Третья нить впилась в сердце; Альва закричала, потому что теперь помнила:
- как брат обернулся в последний момент;
- как его губы сложились в слово «почему?»;
- как часы на его руке разбились, застыв на 4:17.

Она рухнула на пол вагона. Зеркало с треском рассыпалось; вместо осколков на лавку упали три предмета:

пластмассовый медвежонок из той самой кухни;
клочок газеты с датой 15 сентября (день смерти);
кусок стекла, где отражалась теперь только она одна.

Конечная

Где-то за стенами завыл гудок.

— Это неправда! — она ударила по стеклу.

Стекло треснуло; из щели вытек чёрный дым и сложился в надпись:

Ты уже сделала выбор.

Поезд дёрнулся. Двери распахнулись с хрустом ломающихся рёбер.

На перроне стоял Проводник. Но сегодня он был мальчишкой лет тринадцати — в потрёпанной школьной форме, с синяком под глазом. В руках — игрушечный паровозик, точная копия того, что Альва подарила брату.

— Ты проехала свою станцию, — сказал он.

За его спиной висело табло, где вместо цифр горели имена: