Школа, демон и одна большая ошибка

6.3

Проголодавшись, я поняла, что не смогу весь вечер просидеть в своей комнате. Пора отправляться на охоту за ужином, но так, чтобы не попасться самому страшному зверю нашего дома. Я ни в коем случае не должна была столкнуться с бабушкой, иначе её спицы пригвоздят меня к стене.

Дверь моей комнаты с тихим, предательским скрипом открылась, словно предупреждая весь дом о моих перемещениях. Я высунула голову в коридор — пусто. Сделавшись как можно меньше, босиком, стараясь ступать только на самые прочные половицы, я поползла в сторону кухни.

Воздух постепенно наполнялся божественными ароматами — томившееся весь день рагу, свежий хлеб, а где-то там, в буфете, наверняка припрятаны остатки утренних пышек. Слюнки потекли. Ещё пару метров, мимо гостиной, где царила бабушка...

Я уже почти достигла заветной двери на кухню, уже мысленно выбирала самый большой кусок мяса из котла, как вдруг за спиной раздался голос. Негромкий, ровный, но от него кровь буквально застыла в жилах.

— Альвария.

Я замерла на месте, будто вросла в пол.

— Ты, я смотрю, проголодалась от усердных занятий, — произнесла бабушка. Её голос доносился из гостиной, и я чувствовала её взгляд у себя на спине. — Иди сюда. Нам нужно поговорить о твоём... аппетите.

Я медленно, очень медленно обернулась. Бабушка, казалось, была поглощена вязанием нового шедевра — на этот раз это были носки чудовищного кислотно-зелёного цвета, которые, как она утверждала, «отпугивают простуду и навязчивые идеи».

— Ну что, алхимичка? — бросила она мне, не отрываясь от спиц. — Что-нибудь взорвала? Или облилась?

— Обрызгалась, — буркнула я, стараясь проскочить в коридор. — Огуречным соком. А теперь я пойду и поем.

Бабушка не вставала со своего кресла. Она сидела, отложив вязание на колени, и смотрела на меня через полутьму коридора. В её руках поблёскивали вязальные спицы, острые и неумолимые.

— Подойди поближе, родная. Не стой в дверях, как привидение. Или ты боишься собственной бабушки?

Я сделала несколько шагов, чувствуя, как по спине бегут мурашки. И в этот самый момент из кармана моих домашних штанов раздалось тихое, но отчётливое: «Пиу».

Мы обе замерли. Бабушка приподняла бровь.

— Любопытно, — произнесла она, и в её голосе прозвучала неподдельная заинтересованность. — Он пищит. Значит, ты не просто голодна. Ты чем-то взволнована. Или... на что-то злишься?

Я сглотнула. В голове пронеслась паническая мысль: «Она знает. Точно всё знает про Тадеуса и про проект. Бабушка сейчас всё вытащит из меня, как иглой...»

«Пиу-пиу-пиу!» — запищал цыплёнок уже тревожнее, явно реагируя на мой внутренний хаос.

Бабушка медленно кивнула, словно получила подтверждение своей гипотезе.

— Я всегда говорила, — заметила она, снова берясь за спицы, — что самая сильная магия — это магия простых вещей. Пряжа, впитавшая тепло домашнего очага. Намерение, вплетённое в каждую петельку. Цыплёнок не для того, чтобы я за тобой шпионила, дурочка. Я и так вижу, когда ты врёшь. Он для тебя самой.

— Для... меня? — не поняла я.

— Он не бабушку зовёт, — терпеливо, как объясняют урок маленькому ребёнку, сказала она. — Он тебя предупреждает, Альвария. Твои эмоции, вот что его питает. Страх, злость, паника... Всё это мощная, но неконтролируемая сила. Особенно для кого-то с твоими... задатками. Цыплёнок чувствует этот перегруз. Он пищит, когда твоя собственная энергия закипает и готова выплеснуться самым непредсказуемым образом. Взорвать огурец, например.

Я смотрела на неё, открыв рот. Вязаный уродец в моём кармане был не жучком, а... предохранителем? Своего рода эмоциональным датчиком уровня опасности?

— Так он... не для того, чтобы следить за мной? — осторожно переспросила я.

— Следить? — Бабушка фыркнула. — Я не Костроун, чтобы нанимать для слежки демонов и вязать амулеты-наушники. Я тебя защищаю. В первую очередь от тебя самой. А теперь иди поешь. И постарайся не доводить своего пернатого сторожа до истерики. Судя по его писку, ты уже на грани. И, Альвария... — её голос снова стал твёрдым. — Помни, любая магия требует платы. Даже самая простая. И чем сильнее всплеск, тем выше цена.

Она снова погрузилась в вязание, словно наша беседа исчерпала себя. Я стояла, ощущая холодный комок в желудке. Его писк — это не донос. Это было предупреждение о буре внутри меня. И это было в тысячу раз страшнее. Потому что означало, что бабушка с самого начала знала о моей нестабильности гораздо больше, чем я могла предположить. И её «цыплёнок» был не наказанием, а попыткой удержать меня от того, чтобы я не натворила чего-то действительно непоправимого.

Теперь его тихое «пиу» звучало в моих ушах не как насмешка, а как приговор.