Школа Высокого Боя: Ничтожный

Глава 4

— Бли-и-ин, пацаны, а шо ж делать? — запустил здоровую пятерню в волосы, Борис. — Хренов пыж меня так отделал, что теперь боёв мне не видать.

Мох разрешил побыть ещё несколько дней в бараке, потому друзья обитали пока там. Было решено: отныне осторожней бродить по трущобам нижнего Киева, во избежание стычек со “своими”.

— А шо Михаль сказал? — пробубнил Гаврыла, наяривая печёную картошку.

— Да шо, шо… — передразнил Борис и треснул кулаком по стене. Мох для порядка шикнул на ребят. — Говорит, если не поправлюсь к следующему турниру в четверг, то они будут “думать”.

Борис выделил интонацией последнее слово, передавая весь смысл.

— Да хрен они от тебя откажутся, — возразил Орлёнок.

— Мы последние монеты прожираем, Лёх.

— Надоть халтурку урвать, — невозмутимо предложил Гаврыла.

— Да тебе только свиней и доверят сторожить, — огрызнулся Борис.

— Пошёл в жопу! Сам инвалид, ещё обзывается.

— Запарили хаваться! — пискнул Орлёнок. Голос у него от природы высокий, потому натерпелся уже от тех, у кого поломался и огрубел.

Друзья замолчали, каждый в своих мыслях.

— Ну, я могу и с одной рукой, — предложил Борис. — Если не считать пары утырков, то на остальных хватит.

Орлёнок зыркнул с усмешкой:

— Хорошо этот огняк тебя в голову приложил. Дураком сделал.

— Гонишь?! В голову я не пропускал.

— Тебе рёбра надо беречь, остолоп! Какая там одна рука? Разок дадут поддых и всё, сломался Барсик.

Борис засопел.

— Орлёша дела говорит. Поберёгся бы. Как-нибудь уж протянем. Еда будет.

— Не-е-е, братцы, — помотал головой Борис, — это мы раньше, когда вот такими были, — показал он рост до пояса, — могли тремя картохами наесться, а теперь всё. Мясо нужно. Да и хоть по яблочку в неделю.

— Мяса, вон, в тоннелях полно бегает, — резонно отметил Орлёнок, — поймаем с десятку в действующем забое, так нам ещё и благодарность будет.

— Сам крыс жри!

Орлёнок только головой покачал.

— Ты, Барс, тут не барствуй, а? Нашёл, блин, время.

— Есть идея: кожаный панцирь закажем у Михаля и всё. Толстенную бычью кожу фиг они пробьют.

Друзья удивлённо уставились. Гаврыла спросил первым:

— А остальные шо? У тя же преимущество будет, получается.

— Так я с одной рукой, а у них две, — тут же возразил Борис. — Баш на баш.

— Ну не знаю…

Орлёнок отмолчался, но призадумался. Дальше болтали о халтурах и шансах их получить. Всё же, слава у ребят худая, да и места все облюбованы. Это, если кого поколотить только, чтобы освободилось.

Гаврыла был бы рад где-нибудь сгодиться, но так уж случилось, что для мамки он был младшеньким и самым любимым. В семье хватало рук, с детства он помогал как придётся, да таким и вырос. Куда не позовут, а спустя время гонят — бестолковый, медленный, говорят. Может и перевоспитался бы, только мамка схороняла. У неё перед рождением Гаврылы горюшко было — умер малыш двух лет от хворей. Всё сердце она после посвятила новому ребёнку.

Орлёнок же тоже не раз пытался найти применение рукам и голове, да всяко получалось, что нутро портило дело. Дремлет в нём худое начало, злобливый он и подлый. Корень обиды на мир сильно глубоко ушёл. Борис с Гаврылой для него, словно последнее спасение, а то бы сгинул от душевной болезни. Вот и получается, что из всех троих только Борис и годен к работе.

Ему будущее грезится — чемпионом подпольных боёв. До схватки с огняком, он уже вошёл в пятёрку лучших. Михаль, как представитель таинственных организаторов турниров, делился с ним планами на расширение и большие награды за участие. Пророчил золотые горы. В Верхнем Киеве интерес к подпольным схваткам волчат из Нижнего только креп. Если бы не позиция клана Земли, что от веку защищал простой люд, бои бы вообще проводили уже сверху, а не в тёмных подземельях.

Борис старался не думать о худой подоплёке всего этого. Жизнь запертая в стены Киева была тяжёлой, вольница тут только в самом низу, да и то: как прокормишься, если за каждый клочок земли бой — посадить или жить на нём? В трущобах под Киевом каждый день кто-то умирает. Кого забирает хворь, кто на добыче или производстве. Можно неосторожно упасть — тоже через день случается. Ну или вот так: наполучав на турнире. Хоронить негде, потому трупы сжигают в плавильных печах. У благородных с помпой и наверху, а в Нижнем Киеве по-простому.

Бойцы все разные. Кто-то такой же бедолага, как сам Борис и его друзья — этих он старается бить не насмерть. Как говорят, не в сруб. Но даже, если кто потом пописает кровью чуть — все целёхонькие оставались и участвуют в боях до сих пор. Если позже не нарвались на изверга какого-нибудь. Такие тоже есть и уж их Борис всегда лупит, что есть мочи. Трое уже отправились в печь.

С городовыми проблема запрета боёв решается просто: при проведении всякого турнира, Махаль снаряжает глядачей, что отслеживают все пути, по которым городовой может прийти. Орлёнок теперь тоже в их числе — вот уж действительно под стать работёнка. Ходят проверять не каждый турнир, а раз на пять. К моменту, как представитель закона подходит к арене, в ней уже никого из благородных зрителей нет, да и простолюдья мало, лишь те, что для вида нужны. Так и живёт мир кровавых схваток.

Борис — сговорчивый парень. Ставки это всегда попытка подлога. Бой разбит на три схватки. Чтобы организаторам быть в наваре, нужно, чтобы бойцы побеждали не тогда, как получится, а когда следует. Если быть точнее, то и проигрывать надо в нужную схватку, но на такое Борис не соглашался, поэтому договор с ним другой. Кровища приветствуется, но и тут Борис знает как быть: в голове крови много — чуть рассечёшь и сразу всё красное делается. Если драться предстоит с бедолагой, то можно сначала носопырку расквасить, потом на лбу сечку выбить; трибуны тут же взревут. К этому уровню Борис шёл долго, а теперь всё может рухнуть. Ему вдвойне досадно ещё и потому, что денег копить совсем не умеет. Ну и без одной руки никак — для верного дела нужны две, они у него длинные и кулаки набитые до каменной крепости. Если бы не это, то не сдюжил бы против Вячко. Теперь только хитрить.