Школа Высокого Боя: Ничтожный

Глава 8

Из охранки слышится дружный храп — до утра точно никто не проснётся. Посему, застывшего мальчишку в овечьем тулупе и мятой шапке, никто кроме ночного зверя не видит. Сверху колют злым блеском звёзды. Слева над плечом полновесная луна заливает молочным светом заснеженные волны леса и белые прогалины лужаек. Ветра нет, но в лесу нет-нет что-то да треснет, словно ходит там, покачиваясь, леший, да замирает ненадолго — тоже прислушиваясь.

Борис даже дышать начал через раз, резко выдыхая застоявшийся воздух и снова медленно набирая. С лёгкой оторопью, он прислушивался к себе — там, в глубинах леса, ему кто-то словно бы отвечал. Не где-то конкретно, по ощущениям выходило, что чем дальше от стены, тем больше и шире. Впервые за многие года его единоличных воззваний, Борис чётко понимал, что волны приходят назад. Как если в кадке качнёшь ладонью, а вода шлёпнется о стенки и катится обратно.

Борис был готов стоять так до утра. Он вообще перестал обращать внимание на что-то вокруг и, если бы чувство вдруг не прекратилось, мог и замёрзнуть, и вообще неудачно качнуться в пропасть за Кромом.

Вот встряхнулся, огляделся. Тут же понял, что мороз успел пробраться под тёплый тулуп и норовит забрать тепло. На с трудом гнущихся ногах, Борис потопал обратно, заметно осторожничая на лестнице — раз оступившись можно все ступени костьми пересчитать.

На небе уж занималась заря, а когда дошёл до лаборатории, то совсем утро настало. Друзья крепко спали. Борис подметил, что мешковина которой накрылся Орлёнок, не закрывает ему спину. Поёжился, да и поправил. Дружок даже не проснулся, а только засопел сильнее.

Гаврыла взял верхнюю ноту в храпе, сбился, чуть ли не закашлявшись и начал снова повышать тон — от лёгкого, как весенний ветерок, сопения, до рокочущего, будто горный поток, храпа. Борис усмехнулся и прилёг на соломку рядом. Поворочался раз-другой, да и заснул. В этот раз ему виделась только мягкая, глухая чернота, словно кто закрыл ладонями уши, а сам Борис оказался в тоннеле без единой искринки света.

Подмастерье портного пришёл вместе с Мохом. Лекарь сначала долго изголялся в словесных оборотах на тему несусветной глупости Бориса, потом потратил столько же времени, чтобы каждый из присутствующих понял, как ему, в сущности, всё равно на судьбу трёх обованцев и только после изволил подумать над конструкцией будущего панциря.

Пока Мох думал, а потом и вовсе решил позвать Изобретателя, ребята подтрунивали над подмастерьем — он хоть и выходец из простого народа, но хорошо устроился при портном и выглядит весьма холёным. Потому в одиночку спускаться до пятого яруса было для него настоящим испытанием. Бледность с лица начала сходить едва-едва, а голос перестал дрожать.

Карл Германович долго пытался понять, зачем его помощнику нужно через неполные две недели участвовать в драке? Мох же не мог понять, с чего Изобретатель решил, что сей законченный драчун и болван, тем более, совершенно неграмотный — его помощник?

Борис оставить дело на самотёк никак не мог, потому тут же присоединился к обсуждению, сильно извинившись за это:

— Господин Изобретатель совершенно верно сказал: я его надёжный помощник.

— Да из тебя помощник, как из дырявого ведра отхожее…

— Но я прошу понять, что старое место, где мне приходилось работать, требует моего, скажем, участия. Я много кому чего обещал и если не сделаю, то меня могут…

— Нафаршировать яблоками, как гуся, — огласил Гаврыла. Закатился смеяться, потом испугался собственной наглости и тут же извинился.

— Он прав. Поэтому нужен этот панцирь. Поможете, господин Изобретатель?

Карл Германович склонил голову направо, затем налево — оценивающе глядя на грудную клетку Бориса. Тот с шипением и чертыханием, но тут же стянул рубаху, показывая в чём корень проблемы.

Моху весьма хотелось ещё раз отметить никчёмность натуры Бориса, но заметив, что Изобретатель вовсе не собирается кричать, смолчал. Авось, действительно удастся пристроить хоть одного обалдуя.

— Плоть слаба, — заключил Изобретатель. — Но, если позволите, я с вами не соглашусь. Обойтись только кожаным панцирем не получится. Как понимаю, с вас требуют участия в драке? Хотя я крайне далёк от всего этого варварства, всё же я понимаю суть и хочу предложить ряд доработок. Мастер, — посмотрел он на Моха, — расскажите-ка мне, как устроен плечевой сустав?

Немногим позже, когда подмастерье умчался с подробными мерками и друзья остались наедине, они горячо поздравили Бориса с поступлением в подмастерья Карлу Германовичу. После доверительного рассказа, что на самом деле это была хитрость, только посмеялись и похвалили за неё. Борис же омрачился.

Мысли не давали ему покоя, потому Борис, сославшись на совершенно затекшие ноги, пошёл в непростых думах до края яруса и там присел на камень. Совесть не унималась, ведь обман — есть обман. Несомненно, жизнь в трущобах сложная штука и, сам себе Борис смело выписывал разрешение на ложь и другие хитрости, но что делать с благодарностью в сердце? Мощной силой пробила она ключ и теперь лучится, не желая скрываться. Далёкий от бытовой суеты и забот, Карл Германович понравился Борису. Щедрый и на вещь какую, и на слово уважительное. Ну, кто ещё во всём Нижнем Киеве, в здравом уме, будет обращаться на “вы”, да ещё и задумал по-батюшке величать, словно родовитого какого?

Борис до боли стиснул кулаки и глубоко нахмурился, давая себе обещание, что малая ложь послужит большому делу и честной службе. Как только сможет, он обязательно примется помогать Изобретателю в лаборатории. Или других мастерских, если тот распорядится.

День заполнился делами. Борис как мог налегал на занятия боевыми упражнениями, толком ещё не представляя плана на бой. Потом усиленно мешался под ногами у Карла Германовича, расспрашивая обо всём, до чего додумался. Пытался даже помогать другим работникам, но быстро отказался от затеи — пока слишком тяжело. Когда голова перестала понимать слова Изобретателя, Борис вернулся на склад к друзьями и до позднего вечера резался в карты на железные клёпки, банку с которыми упёр из лаборатории.