Шкура оборотня

Ловушка

Председатель Стоун был полной противоположностью своего партнера. Рядом с грузным Ником он выглядел горбатым мальчишкой, зачем-то прилепившим козлиную бородку. В движениях резок и скуп, на голове – густая, серая от седины шапка волос, глаза – темные, всегда прищуренные, будто от ветра. Ник не покидал поселения – Стоун делал вылазки наравне с охотниками. Ник говорил неторопливо, брюзгливо, будто скрипит дверь, Стоун бросал отрывистые фразы рычащим тоном. Ник любил вычурные одежды – Стоун одевался так же, как и все охотники. Ника недолюбливали – Стоуна считали за своего. Они дополняли друг друга во всем. Что за отношения связывали этих двоих – оставалось только гадать, а сплетни ходили очень неприличные.

- Чего встала? Тебя там вроде как звали, - дернул Стоун девушку за рукав, и она вздрогнула. Ей было плохо. Заболела голова, тошнило от запаха кишок, мертвый взгляд глаза убитого мытаря мерещился повсюду. Она по привычке игнорировала свое состояние, пыталась заставить себя работать через силу, но не могла. Что-то сломалось внутри, в горле стоял горький ком, а тело отказывалось повиноваться командам. А потом в глазах резко потемнело, горизонт завалился набок, наступила невесомость.

Пришла в себя Мишель, сидя спиной к стене возле верстака в проходной комнате. Док светил ей в глаза фонариком. Через плечо ему с любопытством заглядывал Стоун, Каторжник, что-то бурча, топтался у выхода в жилой коридор.

- Ничего, - проворчал Док, поднимаясь. – Возможно, от недосыпа. Ребятня ей покоя не дает, глумятся. А Ник уже снова погнал вот с этим, - Док кивнул в сторону Каторжника, - вообще отдохнуть девке не дали. А она, кстати, все птичьи гнезда зачистила в округе, неделю не появлялась здесь. Может и от голода ещё. Пожрать то тоже не дают, а на сухарях далеко не уйдешь.

- А она и не просит, - Стоун пожал плечами. – Хрен знает, что ей надо и как у таких тварей организм работает. Вообще, странная она у тебя. Что сказали, то сразу делать кидается, вопросов не задает. Только на людей иногда кидается и шипит на всех.

- Обычно у нее организм работает. А ты прикинь, людей мочить с двенадцати лет, когда другие дети в школе учатся, мечтают да влюбляются. Она по-другому и не знает, как жить.

- Да мне-то это зачем, - поморщился Стоун. – Что, нянчиться с ней теперь? У нас тут война, вообще-то, не до нежностей. Не может работать – ну нехрен людей обнадеживать тогда.

Мишель с трудом разлепила губы.

- Могу.

- Ну и в чем проблема? – повысил голос Стоун.

- В том, что работа не должна быть бредовой.

- А она и не бредовая! Шахтер мне всё рассказал, - он кивнул в сторону Каторжника, и Мишель с усилием поняла, о ком идет речь. – Да, он бешеный, но ты тоже не лучше. Сама себе на уме. Могли бы уже и сходить до того места, и вернулись бы уже.

- Только вас бы уже тут не было, - Мишель с трудом поднялась на ноги. Голова кружилась. Вероятно, и правда случился голодный обморок. Девушка достала из рюкзака флягу и немного попила. Желудок тут же заурчал.

- Это да. – Стоун кивнул и скривился. Было понятно, что его коробит разговаривать с мытарем, пусть и спасшим ему жизнь. – По поводу шкуры. Возможно, это не оборотень, и даже не что-то подобное, а какой-то паразит. Но паразит мощный, и он нам нужен. Его можно использовать, как оружие, понимаешь? Нас всех могут уничтожить. Тупо перебить, пустить на мясо. Нам нужно защитить поселение. Поэтому, это важно. Понимаешь?

Мишель мрачно смотрела на него сверху вниз. Она была на полголовы выше. Слова звучали у нее в ушах, но смысл она понимала с трудом. Хотелось спать. Жрать. И еще чего-то, но это желание она не могла сформулировать. Не дождавшись ответа, Стоун посмотрел на Дока. Тот покачал головой.

- Оставьте её в покое хотя бы на сутки.

- Нет у нас суток! – рыкнул Стоун. – Теперь мы слабы, мы потеряли четверых охотников, и все это знают. Нужно в кратчайшие сроки усилить оборону, и это… нельзя медлить, поймите, а. – Он вдруг устало махнул рукой и вздохнул.

- Я понимаю, - наконец, смогла выдавить Мишель. Желудок у нее заурчал громче прежнего.

После того, как она съела лепешку с жестким куском то ли мяса, то ли рыбы, бурчание в животе сменилось болью. Но голова вскоре перестала кружиться, и можно было не опасаться нового обморока. Мишель пыталась думать о грозящей поселению опасности, но почему-то сбивалась на мысли об отношении к себе. Она считала, что к ней относятся, как к вещи. Даже после того, как она спасла Стоуна, хотя могла вообще-то сделать и наоборот, ничего не изменилось.

Каторжник ходил по коридору туда и обратно, пока она ела, сидя в своей каморке. Мишель вспомнила, что собиралась, как в последний раз, но все-таки вернулась. Значит, ерунда все эти мысли и предчувствия. Мешают. Сбивают с толку. Почему просто нельзя брать и делать то, что следует, почему что-то обязательно чувствуешь и думаешь, возмущаешься, пытаешься спорить? Это всё так бессмысленно. К ней относятся, как к вещи, но она-то не вещь, а живая. Жаль, наверное, эта живость так мешает.

На улице уже была ночь, все ложились спать, но Мишель с Каторжником отправлялись в путь. Дойдя до развилки, Каторжник остановился.

- Не-а, - сказал он. – Теперь мы пойдем другой дорогой, - и стал спускаться вниз по лестнице. – Нужно добраться до центрального колодца, а там посмотрим.

Мишель устала удивляться смене эпизодов безумия и адекватности и просто возносила мольбы непонятно кому, чтобы эпизод безумия не настиг Каторжника в важный момент.

- Почему тебя называют Шахтером? – спросила она, когда они спустились в коридор, пересекли опасную комнату с исчезнувшим трупом и шагали друг за дружкой гуськом, двигаясь по знакомому обоим маршруту.

- Потому что я всегда грязный и люблю залезать очень глубоко, - ответил Каторжник, вложив во вторую часть фразы какой-то еще смысл, помимо основного. Но Мишель не поняла.

- Третий уровень затоплен, там проводка под напряжением, нужно обойти, - сказала она, и Каторжник, согласно хмыкнув, свернул к поднимающимся наверх ступеням.