Шотландское приключение семьи Макрат.

Глава 1.

Глава 1

Сознание возвращалось рывками — то вспыхивало болью, то проваливалось в липкую пустоту. Мойра лежала на боку, щекой прижатая к холодному камню, и первым делом отметила это каменное ощущение с раздражающей ясностью: не пластик салона, не ремень безопасности, не подушка… камень. Жёсткий. Шершавый. С мелкой пылью, забивающейся в губы.
Запах тоже был не автомобильный. Не бензин, не мокрая куртка, не кофе из термокружки. Здесь пахло иначе: сырым деревом, дымом, каким-то животным теплом и кислым, тяжёлым духом старого воска.
Мойра не открывала глаза сразу. Привычка. В её мире любой резкий выход в реальность стоил ошибок, а ошибки стоили денег. Здесь ставки пока непонятны — значит, торопиться нельзя.
Она вдохнула неглубоко, проверяя тело на привычном внутреннем «сканере»: голова гудит, но не раскалывается; зубы целы; плечо ноет; в боку режет так, будто ремень врезался… но ремня нет. Ноги на месте. Руки… руки странные.
Она шевельнула пальцами и почувствовала, как под ладонью скользит ткань. Ткань плотная, грубоватая, не та, что в домашнем костюме. И под этой тканью — другое тело. Меньше. Легче. Плотнее по мышцам, как будто не сорок с хвостиком, а…
Мойра резко открыла глаза.
Над ней — потолок. Высокий, деревянный, тёмный, с массивными балками. Не её квартира. Не отель. Не больница. Никаких белых ламп, никаких датчиков, никаких стерильных линий.
Перед глазами, немного в стороне, поднималась широкая лестница. Каменная. С перилами из дерева, потёртого руками. На ступенях — ковровая дорожка, выцветшая, но ещё держащая рисунок.
Мойра медленно приподнялась на локте. И тут же заметила рядом — прямо у нижней ступени — женщину.
Та лежала неловко, как человек, который упал и не успел сгруппироваться. На ней была тёмная одежда, тоже не современная: что-то вроде платья и накинутого поверх корсажа жилета, на голове — чепец или плотная шапочка. Лицо бледное, но ухоженное. Руки сжаты в кулаки так, будто она даже в бессознательном состоянии пыталась удержать контроль.
Женщина дёрнулась, втянула воздух и открыла глаза.
Взгляд был острый. Колючий. Не растерянный — скорее возмущённый. Мойра поймала себя на том, что этот взгляд ей знаком. Очень знаком. Так смотрят те, кто уверен: мир обязан соответствовать их представлениям, а если не соответствует — это временно, потому что они его исправят.
Женщина приподнялась, опираясь ладонью о каменный пол. Движение было уверенным, даже если тело не слушалось. Она огляделась быстрым, оценивающим взглядом, будто искала в комнате отчёт о причинах произошедшего.
Мойра молчала. Женщина тоже.
Они смотрели друг на друга несколько секунд. Этого хватило, чтобы Мойра отметила детали: у той аккуратные брови, сжатые губы, подбородок чуть приподнят — поза человека, который не извиняется даже перед судьбой.
В голове Мойры раскрутился поток мыслей — ровный, структурный, как внутренний протокол:
«Авария. Удар. Тишина. Я должна была… мы должны были… Где машина? Где Алэсдэр? Где мама? Где…»
Её сердце ударило сильнее, но внешне она не дала себе ни единого лишнего движения. Паника — роскошь. Паника — шум.
Женщина рядом, судя по тому, как она задержала дыхание и как её пальцы на секунду сжались на ткани, думала примерно то же самое, только со своим оттенком:
«Где я? Почему я на полу? Кто она? Почему она смотрит так, будто ей всё можно? Почему я не помню, как сюда попала?»
Возмущение в её глазах было почти осязаемым.
Мойра заметила на себе собственную одежду — и не узнала её. Платье. Плотная ткань, тёмная, с более светлой вставкой на груди. Рукава длинные, на манжетах — какая-то отделка. На запястьях — тонкие кружевные края, немного колючие. На шее — не цепочка, не украшение, а простая лента, завязанная аккуратно.
Она подняла руку к лицу, провела пальцами по щеке. Кожа гладкая, плотная. Без привычных мелких морщинок у уголков глаз. Другая линия скул. Другая упругость.
«Мне двадцать? Тридцать? Это бред».
Женщина рядом тоже подняла руку к лицу, почти зеркально. На секунду она застыла, ощупывая подбородок, как проверяют чужую маску. Потом она резко опустила руку и выпрямилась, будто решила: да, это неприятно, но это не повод падать.
Мойра не успела сказать ни слова, как из коридора донеслись быстрые шаги, шорох юбки, торопливое дыхание.
В зал влетела девушка — не девушка даже, а молодая женщина лет семнадцати-восемнадцати, с растрёпанными волосами, в грубом платье и фартуке. Лицо бледное, глаза широко раскрыты. Она почти споткнулась, увидев их на полу.
— Госпожа! — выдохнула она и тут же присела в коротком поклоне, быстро, как учили. — Госпожа Мойра! Простите… простите, я… я думала…
Мойра замерла.
Имя прозвучало чётко. Её имя.
«Не может быть. Совпадение? В Шотландии? Мойра? Но…»
Служанка, не поднимая головы до конца, бросила взгляд на вторую женщину и тут же торопливо добавила:
— Госпожа Изобел… вы тоже… — она сглотнула. — Вы упали? Госпожа… я позову…
«Изобел».
В голове Мойры что-то щёлкнуло. Имя свекрови ударило по внутренней системе как сигнал тревоги. Но она не двинулась, не вздрогнула. Только взгляд на секунду стал более узким.
Женщина — Изобел — тоже замерла. На долю мгновения в её глазах мелькнула тень: она услышала своё имя, и это было единственным якорем в чужой реальности. Затем тень исчезла, уступив место привычной маске «я всё контролирую».
Мойра медленно поднялась на колени, затем — на ноги. Тело было лёгким, и это пугало. Лёгкость давала скорость, но забирала привычную «броню» возраста.
Она посмотрела на служанку — прямо, спокойно.
— Как тебя зовут? — спросила она ровно, без мягкости, но и без угрозы.
Служанка вздрогнула, будто ожидала крика.
— Эйлин, госпожа, — быстро ответила она. — Эйлин…
Мойра кивнула, отмечая имя, как помечают новую папку: «Эйлин — служанка — в курсе событий — нервная».
— Эйлин, — сказала она, — спокойно. Не кричи. Скажи мне… где мы?
Служанка моргнула, явно не понимая, почему госпожа задаёт вопрос, который «и так понятно».
— В… в доме Макратов, госпожа, — прошептала она. — В большом зале. У лестницы.
«Дом Макратов». Фамилия. Их фамилия.
Мойра ощутила, как внутри поднимается холод, но удержала лицо. Она не имела права сейчас рассыпаться.
Она бросила короткий взгляд на Изобел. Та стояла чуть в стороне, выпрямившись, и смотрела на служанку так, будто решала, что выгоднее — сочувствие или давление.
Эйлин снова торопливо заговорила, нервно теребя край фартука:
— Госпожа… я… я не хочу быть сплетницей и наговорщицей, но… — она набрала воздуха, — телега уже въехала во двор. И должна быть одна, а вы… вы велели две. И мяса… много мяса. Оно испортится. Это… это выкинутые деньги, госпожа. Я… я подумала, вы должны знать. Управляющая велела…
Она осеклась, потому что Мойра резко повернула голову на Изобел.
Изобел, услышав слово «управляющая», будто расправила плечи ещё сильнее. Её рот дёрнулся. Она сделала тот самый жест, который Мойра знала слишком хорошо: чуть подняла подбородок и прижала губы, изображая не обиду, а моральное превосходство.
В голове Мойры вспыхнула ироничная, почти злорадная мысль, и она сама себе удивилась: «Боже… не только имя меня преследует. Это будет весёлое приключение. Очень весёлое. Особенно если я не сойду с ума первой».
Но говорить вслух она не стала.
Изобел сложила руки на груди. Жест вышел не театральный, а привычный — как человек складывает руки, когда собирается спорить и не собирается уступать.
Эйлин заламывала пальцы.
— Госпожа, — умоляюще сказала она, — я боюсь, вы потом меня накажете, что я вмешалась… но мясо…
Третья фигура появилась в зале бесшумно. Мойра увидела её не по шагам — по движению воздуха и по тому, как Эйлин на секунду обернулась.
Женщина. Младше, чем Фиона в их мире, но с тем же выражением лица: тёплым, деятельным, как будто любые проблемы — это набор задач для кухни. Она была одета проще: платье без лишних украшений, рукава закатаны, на груди — плотный передник. На волосах — платок, завязанный умело. Щёки чуть полнее, чем у Мойры, глаза живые.
Она остановилась, уставилась на свои руки, потом на них, потом снова на руки. Её губы шевельнулись, но она не произнесла ни звука. Внутри — Мойра видела — шёл тот же адекватный, страшный анализ:
«Это не мои руки. Это не мой возраст. Где моя дочь? Где Алэсдэр? Где Изобел? Где машина?»
Женщина подняла взгляд на Мойру. Потом на Изобел. Потом на Эйлин. И будто решила: сейчас не время для паники. Сейчас время — для дела.
— Ничего не пропадёт, — вдруг сказала она уверенно, и голос её был тёплым, но твёрдым. — Если мясо свежее — его можно засолить. Если молоко — его можно превратить. Если овощи — их можно сохранить. Не переживай.
Эйлин моргнула. Её удивление было искренним: служанка явно ожидала от «кладовщицы» другого поведения.
Мойра резко отметила: эта женщина говорит как человек, который понимает процессы. Не «ой, как жалко», а «есть решение».
Изобел фыркнула — тихо, почти незаметно, но достаточно, чтобы уколоть.
Женщина в переднике повернулась к Изобел и на секунду задержала взгляд. В этом взгляде было что-то… знакомое. Тёплое и одновременно предупреждающее: «не сейчас».
Мойра не позволила себе выдать реакцию. Она лишь кивнула служанке.
— Эйлин, — сказала она, — успокойся. Мясо не пропадёт. Но… ты сказала «управляющая велела»?
Эйлин торопливо кивнула.
— Госпожа Изобел, — прошептала она, будто боялась, что имя само по себе может наказать.
Мойра медленно перевела взгляд на Изобел. И, не повышая голоса, спросила:
— Изобел… ты управляющая?
Изобел, не моргнув, ответила так, будто этот вопрос оскорблял её интеллект:
— Очевидно.
Внутри Мойры поднялся смешок. Не весёлый — злой и нервный.
«Изобел. Управляющая. Конечно. Вселенная любит шутки».
Она отвела взгляд, чтобы не улыбнуться.
— Хорошо, — сказала Мойра. — Мы разберёмся с телегами. Но сначала — мне нужно понять, что произошло.
Эйлин снова залепетала:
— Госпожа, вы… вы упали. Вы шли по лестнице, и… и… — она запнулась, посмотрела на Изобел, и страх у неё в глазах стал гуще. — И… вы упали. Мы думали… — она прикусила губу, — мы думали, вы…
Она не договорила. В горле у неё застрял ужас.
Мойра почувствовала, как внутри что-то холодно опускается: «Предшественница могла умереть. А я… заняла место».
Она не стала развивать мысль. Пока — нельзя. Слишком опасно для рассудка. Слишком опасно для лица.
— Эйлин, — сказала она мягче, чем раньше, потому что ей нужна была служанка как источник информации. — Не бойся. Я жива. Я в порядке. Скажи мне: где… мой кабинет?
Эйлин будто ухватилась за знакомое слово.
— Ваш кабинет, госпожа? Конечно! — она оживилась. — Сюда, госпожа. Я покажу.
Мойра сделала шаг — и почувствовала, как юбка тянет иначе, как ткань сопротивляется. Она посмотрела вниз: платье было красивым, но тяжёлым. Талия подчёркнута. Корсаж сидит плотно. Одежда заставляла держать спину ровно. Даже если бы Мойра захотела сутулиться, ткань бы не дала.
Изобел шла рядом, чуть впереди — не потому что ей показали дорогу, а потому что она инстинктивно занимала позицию «я веду».
Женщина в переднике — кладовщица — пошла за ними, оглядываясь по сторонам, словно впитывала детали, как Фиона всегда впитывала новые рецепты. Её пальцы на секунду сжались на краю передника, потом разжались. Она дышала глубже, чем нужно. Это было не из-за усталости — из-за страха.
Коридор оказался длинным, с каменными стенами и деревянными панелями внизу. На стенах висели гобелены — выцветшие, но ещё различимые: охота, собаки, какие-то сцены с людьми. Под ногами — доски, местами скрипящие. Свет — не электрический, а дневной, пробивающийся через узкие окна, и огонь от факелов, которые давали запах смолы и дыма.
Мойра отмечала всё, как на инспекции: узкие окна — холодно зимой; камень — держит влагу; ковры — редкие; тепло — только от огня и людей.
Изобел, идя рядом, тоже оглядывалась — но иначе. В её взгляде было не любопытство, а оценка: «что здесь моё», «что можно контролировать», «кого можно построить».
Кладовщица — женщина в переднике — шла чуть позади, но взгляд её постоянно цеплялся за двери, за ниши, за сундуки, за полки. Она будто прикидывала: где кухня, где кладовая, где можно хранить соль, где сушить травы.
Эйлин, показывая дорогу, то и дело оглядывалась на Мойру, как на опасного, но привычного зверя: вроде свой, но сегодня странный.
— Госпожа, — робко сказала она на повороте, — вы… вы не сердитесь? Вы были… очень сердиты вчера.
Мойра сдержала желание спросить «вчера где? вчера кто?». Она только кивнула.
— Я устала, — сказала она. — Сегодня буду спокойнее.
Изобел тихо фыркнула, но промолчала.
Кабинет оказался комнатой с большим столом, покрытым кожей. На столе — стопки бумаг, печати, восковые палочки, чернильница. У окна — кресло, жёсткое на вид. У стены — шкаф с книгами, не слишком много, но достаточно, чтобы у Мойры внутри всё напряжённо зашевелилось: книги — это информация, а информация — контроль.
Эйлин быстро закрыла дверь, словно отсекая шум дома.
— Я… я принесу воды, госпожа, — сказала она.
— Подожди, — остановила её Мойра. — Сначала ответь. Где… — она сделала паузу, выбирая слова, — где люди? Кто в доме главный, кроме меня?
Эйлин моргнула.
— Как… госпожа? Вы главная.
Мойра не улыбнулась.
— А кто ведёт дела? Кто подписывает бумаги? Кто… приносит письма?
Эйлин кивнула на стол.
— Всё здесь, госпожа. Вы… вы сами. А госпожа Изобел следит за хозяйством и за людьми. А госпожа… — она запнулась и посмотрела на кладовщицу, — госпожа Фиона ведёт кладовые и продукты.
«Фиона». Кладовщица получила имя. Третье совпадение ударило по Мойре уже как кувалдой. Внутри всё рвануло: «Нет. Не может быть. Слишком. Это слишком».
Она заставила себя медленно вдохнуть.
Фиона — кладовщица — тоже замерла, услышав имя, и на секунду прижала пальцы к переднику, будто ей стало физически тяжело.
Изобел стояла, чуть отставив ногу, руки всё ещё на груди. Лицо — такое, будто она наблюдала за спектаклем, в котором ей не дали главную роль.
Мойра подошла к столу, взяла верхнее письмо. Бумага плотная, шероховатая. Чернила — не шариковая ручка. Почерк аккуратный, но чужой. Она развернула лист, провела взглядом по строкам, выцепляя первое, что ей нужно было: дату.
Цифры были написаны иначе, но читались.
Мойра почувствовала, как в горле пересохло.
— … — она не хотела говорить вслух. Не хотела. Но слова вырвались сами, потому что мозг требовал подтверждения реальности. — Это… тысяча шестьсот…?
Эйлин застыла.
Изобел резко подняла брови.
Фиона вдохнула так, будто воздух стал холоднее.
Мойра опустила взгляд снова, ещё раз, проверяя, не ошиблась ли. Нет. Там был год. Там было число. Там был месяц, обозначенный словами.
Тысяча шестьсот…
Мойра медленно положила письмо на стол. Пальцы у неё дрожали едва заметно — она спрятала дрожь, сжав ладонь на краю стола, под столешницей.
Изобел не выдержала первой.
— Это что… шутка? — вырвалось у неё, и в этом «шутка» было столько злости, будто кто-то обманул её лично. — Кто это написал?
Мойра подняла на неё глаза. Взгляд был холодный.
— Тот, кто живёт в этом времени, — сказала она тихо. — Как и мы, судя по всему.
Изобел хотела что-то сказать, но замолчала. Её лицо на секунду стало… неуверенным. И тут же снова собралось: «нет, я не боюсь».
Фиона, напротив, словно стала мягче. Её губы дрогнули, и она прошептала еле слышно, будто самой себе:
— Господи…
Мойра резко повернулась к ней. Не потому что подозревала. Потому что слово было слишком знакомым. Интонация — тоже.
Но она тут же остановила себя. Нельзя. Нельзя прямо. Нельзя спрашивать: «ты моя мама?» Это может быть ловушка. Это может быть безумие. Это может быть случайность, если мозг сейчас цепляется за знакомое, чтобы не развалиться.
Она снова посмотрела на письмо. Пробежала взглядом ниже, выцепила название дома — то, как его называли здесь.
Дом Макратов. Поместье Макрат. И ещё одно слово — «зал», «владение», «земля».
Она повернулась к Эйлин.
— Скажи, — спросила она, и голос её был ровный, но внутри всё сжималось, — как называется это место? Это… замок? Дом?
Эйлин моргнула.
— Это дом Макратов, госпожа. Люди называют… — она запнулась, будто искала правильное слово, — они называют его «Кэрн Макрат». Так говорили ещё при вашем муже.
Мойра почувствовала, как внутри у неё что-то обрывается на слове «муже».
Она медленно повернула голову.
— При моём муже? — переспросила она.
Эйлин сразу сникла, испугавшись, что сказала лишнее.
— Простите, госпожа… — быстро заговорила она. — Я… я не хотела. Просто… господин умер. Уже два года. Вы… вы вдова, госпожа. Все знают. Простите… я…
Мойра подняла руку — остановила.
Она смотрела на Эйлин, но видела другое: мокрую дорогу, серпантин, дождь, руки Алэсдэра на руле. Его взгляд. «Держись».
«Где ты?» — мысль ударила по ребрам.
Но вслух она сказала другое:
— Эйлин, — ровно сказала Мойра, — принеси воды. И… никому не говори, что мы… — она сделала паузу, выбирая формулировку, — что я задаю странные вопросы. Скажи, что ударилась головой.
Эйлин схватилась за эту возможность как за спасение.
— Да, госпожа! Конечно, госпожа! — она кивнула слишком много раз и выскользнула за дверь.
Когда дверь закрылась, в кабинете стало тихо. Тишина была не уютной. Она была рабочей, как перед переговорами, когда все понимают: сейчас начнётся борьба.
Изобел первой нарушила молчание — не словами, а движением. Она перестала держать руки на груди, опустила их и сделала шаг к столу, будто хотела взять письмо. Жест был быстрый, уверенный, «мне надо знать».
Мойра мгновенно подняла ладонь — не резко, но так, чтобы остановить.
Изобел замерла. В её глазах вспыхнула злость: «как ты смеешь».
Мойра посмотрела на неё спокойно. Очень спокойно.
«Я не знаю, кто ты. Но я не позволю тебе захватить информацию первой».
Изобел сжала губы, но не отступила. Она просто изменила тактику — как манипулятор, который не добился прямого, и теперь зайдёт через эмоции.
— Я не привыкла, — тихо сказала она, — когда мной командуют.
Фиона, стоявшая у двери, шевельнулась, будто хотела вмешаться — и остановилась. Её глаза бегали по комнате, выхватывая детали, будто она пыталась зацепиться за реальность.
Мойра не ответила сразу. Она дала паузу — короткую, но ощутимую. Пауза в переговорах всегда работает лучше, чем крик.
— Привыкайте, — сказала она тихо. — Здесь сейчас непонятно ничего. Но одно понятно: если мы начнём тянуть одеяло каждый на себя, нас разорвёт. А мне это не нужно.
Изобел прищурилась.
В её голове, Мойра видела, происходило другое: «Я управляющая. Я в теле управляющей. Значит, у меня власть. Значит, я могу… Но эта хозяйка смотрит так, будто привыкла, что власть — её. И почему у неё этот взгляд… колючий, знакомый…»
Изобел сделала слабую попытку улыбнуться — ту самую мягкую, опасную улыбку, которой в их мире она любила ставить людей на место.
— Мы должны держаться вместе, — сказала она уже мягче. — Конечно. Я… я хочу, чтобы семья была вместе.
Слово «семья» прозвучало как приманка.
Мойра внутренне усмехнулась. Не весело. Точно.
«Вот ты и здесь. Свекровушка. И даже в тысяча шестьсотом году ты будешь пить кровушку. Замечательно».
Она не сказала этого вслух. Только взглянула на Изобел чуть дольше, чем нужно, и подумала: «Я тебя не знаю. Пока. Но я уже вижу, кто ты».
Фиона тем временем сделала шаг к столу не как к власти, а как к инструменту. Она наклонилась над бумагами, но не трогала их.
— Если там две телеги мяса, — тихо сказала она, будто сама себе, — то надо срочно соль. И место. И огонь. И… — она замолчала, сглотнула. — И понять, где мы вообще.
Её голос дрогнул на последнем слове, и Мойра услышала в этом дрожании страх. Нормальный, человеческий. Не поза.
Мойра медленно кивнула.
— Мы начнём с того, что здесь уже есть, — сказала она. — Бумаги. Даты. Имена. Долги. Люди. Всё, что можно прочитать, чтобы понять, где мы.
Изобел тут же ухватилась за слово «долги».
— Долги? — оживилась она. — Значит, есть счета. Значит, есть учёт. Значит, есть возможность…
— Есть возможность сначала выжить, — оборвала Мойра. — А потом уже выстраивать ваши любимые графики.
Изобел вспыхнула.
— Мои любимые графики спасали семьи, — холодно сказала она. — Пока некоторые играли в бизнес.
Мойра приподняла бровь.
— Некоторые строили бизнес так, что семьи могли есть каждый день, — спокойно ответила она. — Даже если кто-то считал это «игрой».
Фиона тихо выдохнула и вдруг произнесла короткую фразу — не по-русски, шёпотом, будто вырвалось автоматически:
— Och… — и тут же добавила, словно оправдываясь перед самой собой: — Ох… Господи…
Мойра отметила это. Фиона не перегружала речь, но слово прозвучало по-шотландски, как будто язык здесь сам цеплялся за местное.
Изобел резко повернула голову к ней.
— Что ты сказала?
Фиона моргнула, будто сама не поняла, что произнесла.
— Я… — она посмотрела на свои руки, на свой передник, на грубую ткань. — Я сказала «ох». Просто «ох».
Мойра видела: Фиона осторожничает. Боится подставиться. Боится выглядеть безумной. Боится, что её слова будут использованы против неё. Этот страх был очень современным.
— Сейчас важнее мясо, чем наши разговоры, — сказала Мойра, решая прекратить спор. — Фиона… — она произнесла имя и внутренне вздрогнула, но внешне осталась ровной, — займись телегами. Скажи, что ничего не пропадёт. Если нужно — попроси соль. И… найди место, где можно хранить.
Фиона кивнула слишком быстро, будто рада, что ей дали задачу.
— Сделаю, — сказала она. — Я… я умею.
Изобел тут же вмешалась — инстинктивно:
— Без моего приказа никому ничего не…
Мойра повернула к ней голову, и Изобел замолчала на полуслове.
— Изобел, — сказала Мойра тихо, — я сейчас не обсуждаю. Я распределяю. Вы — управляющая. Значит, вы отвечаете за людей. Скажите всем, что госпожа ударилась головой и будет некоторое время… — она сделала паузу, — спокойнее. И что все должны выполнять приказы без лишних вопросов.
Изобел сжала губы.
В её глазах читалось: «Я не привыкла, что меня ставят». Но она проглотила. Пока.
— Конечно, госпожа, — сказала она, и слово «госпожа» прозвучало с едва заметной издёвкой.
Мойра отметила это как отметку на карте: «будет бить там, где больно».
Фиона уже собиралась выйти, но остановилась у двери, обернулась и тихо сказала — почти неслышно:
— Госпожа… — и тут же поправилась: — Я… если вам что-то нужно… я рядом.
Мойра кивнула. Этого было достаточно.
Фиона вышла.
Изобел осталась. Мойра осталась.
Мойра посмотрела на стол, на письма, на печати. Потом — на Изобел.
— Скажите мне, — спросила она ровно, — что вы помните последним?
Изобел моргнула. На секунду в её глазах мелькнула растерянность — настоящая.
— Дорогу, — сказала она тихо. — Дождь. Ваши… слова. И… — она сжала пальцы. — Удар.
Мойра медленно кивнула.
— Значит, это не сон, — сказала она скорее себе. — И не шутка.
Изобел снова попыталась вернуть контроль привычным способом — через давление.
— А если это наказание? — тихо произнесла она. — За то, что вы… — она замолчала, выбирая яд. — За то, что вы всегда считали, что лучше знаете, как жить.
Мойра посмотрела на неё холодно.
— Если это наказание, — сказала она, — то оно общее. И я не собираюсь его отрабатывать перед вами.
Дверь снова приоткрылась, и Эйлин проскользнула внутрь с кувшином воды и чашей. Она поставила их на край стола, не глядя на госпожу прямо.
— Воды, госпожа, — прошептала она. — И… простите… я… я слышала во дворе, что телеги уже разгружают. Госпожа Фиона… она сказала… — Эйлин смутилась, — она сказала, что «ничего не пропадёт», и люди поверили. Она такая… уверенная.
Мойра кивнула.
— Хорошо.
Эйлин нерешительно добавила:
— Госпожа… вы… вы не будете сегодня… — она сглотнула, — вы не будете спускаться на кухню? Люди… люди боятся, когда вы сердитесь.
Мойра на секунду задержала взгляд на служанке. Сердится? Значит, прежняя хозяйка была жёсткой. Значит, репутация есть. Это можно использовать.
— Сегодня я не буду сердиться, — сказала Мойра. — Сегодня я буду думать. И это хуже. Так им и скажи.
Эйлин побледнела ещё сильнее и торопливо кивнула.
— Да, госпожа… — и быстро вышла.
Когда дверь закрылась, Мойра взяла чашу, сделала глоток воды. Вода была холодной, чуть с привкусом дерева. Она поставила чашу обратно и снова развернула письмо.
Ей нужно было больше, чем год. Ей нужно было имя короля, имя соседа, название ближайшего города, список долгов, список людей. Ей нужно было знать, где находится Алэсдэр — если он вообще здесь.
Но пока она слышала только одно в голове, сухо и отчётливо, как приговор:
«Тысяча шестьсот… Шотландия. Дом Макратов. Вдова два года. Управляющая — Изобел. Кладовщица — Фиона. И ты — Мойра. Снова».
Она подняла глаза на Изобел и подумала, не позволяя себе улыбнуться:
«Ладно. Посмотрим, кто из нас умеет выживать без привычных правил».
Изобел, словно почувствовав взгляд, сжала губы и отвернулась к окну. Там, за стеклом, был двор и серое небо. Она стояла прямо, как человек, который не признаёт поражений.
И в её мыслях — Мойра это почти физически чувствовала по её напряжённой спине — было другое:
«Где мой сын? Где мой дом? И кто эта госпожа, которая смотрит так, будто уже готова меня уволить? Нет. Я не позволю. Я управляющая. Я найду, как повернуть это в свою пользу».
Мойра опустила взгляд на письмо, снова выцепляя строки, и тихо, про себя, уже не как бизнес-леди, а как человек, который только что потерял свой мир, сказала:
«Алэсдэр… если ты здесь — выживи. Я выживу. И мы найдём друг друга. Но сначала — я должна понять правила игры».
Она не произнесла это вслух. Здесь нельзя было произносить лишнее.
Пока — только бумаги. Только даты. Только молчание. Только работа.