Шпага и лилия

Глава первая. Человек, который продал свою шпагу

Нормандия, май 1635 года.

Если вы никогда не бывали в Нормандии весной, вам трудно понять, почему местные жители считают свою провинцию лучшим местом на земле. Воздух здесь пахнет солью и яблоневым цветом, ветра приносят с Ла-Манша прохладу и крики чаек, а зелёные холмы, усеянные коровами, выглядят так умиротворённо, словно война — это что-то, что происходит где-то далеко и с другими людьми. Впрочем, война действительно была далеко — в Лотарингии, во Фландрии, в Италии. А здесь, на побережье, главными врагами оставались непогода, неурожай и сборщики налогов.

Деревушка Сен-Мартен-сюр-Мер лепилась к скалистому берегу, как моллюск к днищу корабля. Два десятка домов из серого камня, церковь с покосившимся шпилем, таверна «Серебряная сельдь» и рыбный рынок, где по утрам кричали чайки и торговки. На краю деревни, у самой воды, стоял дом семьи Леклер — старый, но крепкий, с крышей из почерневшей черепицы и трубой, из которой даже летом шёл дым: Мари Леклер коптила рыбу на продажу.

Жан Леклер родился здесь восемнадцать лет назад, в феврале 1617-го, и уже первым своим криком заявил, что не намерен быть тихим и покладистым. Повитуха, принимавшая роды, сказала тогда его матери: «У этого мальчика лёгкие, как у кита и взгляд, как у орла. Хлопот с ним будет много». И, как водится, оказалась права.

К восемнадцати годам Жан вырос в высокого и привлекательного юношу. У него были тёмные волосы, падавшие на лоб, серые глаза, которые меняли цвет в зависимости от освещения — от стального до почти голубого, — и упрямый подбородок, говоривший о характере, не склонном к компромиссам. Деревенские девушки, проходя мимо, вздыхали, но Жан этих вздохов не замечал — не потому, что был равнодушен к ним, а потому, что голова его была занята другим.

С детства он помогал отцу рыбачить. Пьер Леклер был человеком немногословным и суровым, как и подобает нормандцу, чьи предки веками выходили в море на утлых судёнышках, не зная, вернутся ли обратно. Он научил сына трём вещам: работать до седьмого пота, не бояться шторма и никогда не брать в долг.

Мать, Мари, была женщиной другого склада. Она умела читать — редкое качество для рыбацкой жены — и научила этому сына. По вечерам, когда буря загоняла рыбаков в гавань, она доставала старую, потрёпанную книгу — «Хроники Фруассара», повествовавшие о войнах и рыцарях, — и читала вслух. Жан слушал, затаив дыхание. Ему казалось, что где-то там, за горизонтом, лежит мир, полный приключений, славы и опасностей, — мир, в который он никогда не попадёт.

Но ещё больше, чем книга, его занимал старый сарай на окраине деревни. Там жил Ксавье — человек без прошлого. Он появился в Сен-Мартен-сюр-Мер лет десять назад, никому не сказав, откуда он и чем занимался раньше. У него не было ни семьи, ни друзей, ни врагов — только старая шпага, которую он хранил в сундуке, и удивительное умение ею владеть. Мальчишки, осмелевшие настолько, чтобы заглянуть в сарай, видели, как он фехтует с тенью: его движения были настолько быстры и точны, что казалось, будто он сражается с невидимым противником. Когда Жану исполнилось двенадцать, он набрался смелости и попросил Ксавье научить его. Старик долго смотрел на мальчика, затем молча кивнул. За шесть лет он научил Жана всему, что знал сам: как держать шпагу, как наносить укол, как парировать, как уходить в сторону, как использовать инерцию противника против него самого. Но главное — он научил его думать. «Шпага — это не оружие, — говорил Ксавье. — Это продолжение твоей головы. Если ты думаешь быстрее, чем двигаешься, ты победишь. Если двигаешься быстрее, чем думаешь, — умрёшь».

Жан запомнил эти слова навсегда.

Когда ему исполнилось семнадцать, Ксавье исчез так же внезапно, как появился. Он не оставил ни записки, ни прощального слова — только ту самую шпагу, с которой упражнялся все эти годы. Жан нашёл её на пороге сарая, аккуратно завёрнутую в промасленную ткань. На лезвии была выгравирована надпись: «Fidélité et Honneur» — «Верность и Честь». Жан не знал, кому принадлежала эта шпага раньше и почему старик оставил её ему. Но с того дня он с ней не расставался.

Шёл 1635 год. Франция воевала с Испанией уже двадцать лет, и конца войне видно не было. Кардинал Ришелье, первый министр короля Людовика XIII, правил страной железной рукой, подавляя мятежи, плетя интриги и укрепляя власть короны. Дворяне роптали, гугеноты затихли, а простой народ, как водится, платил за всё. В Сен-Мартен-сюр-Мер война ощущалась только ростом налогов да редкими вербовщиками, которые проезжали через деревню, набирая рекрутов в королевскую армию.

Жан не хотел в армию. Армия означала муштру, казармы и смерть за интересы людей, которых он никогда не видел. Он хотел другого — свободы, денег и возможности самому выбирать, на кого работать. Он понимал, что в его родной деревне этого не достичь, сколько ни выходи в море. Нужно было уезжать. Но куда? И с чем?

Ответ пришёл сам — в лице незнакомца, появившегося в деревне в начале мая. Это был человек лет сорока, одетый в дорожный костюм из хорошего сукна, но без излишней роскоши. Он приехал в карете, запряжённой парой гнедых лошадей, что само по себе было редкостью для здешних мест. Остановился он в таверне «Серебряная сельдь» — единственном заведении, где можно было переночевать, не рискуя быть съеденным клопами. Хозяйка таверны, мадам Бриссо, дородная женщина с красными щеками и зычным голосом, потом рассказывала соседкам, что приезжий «выглядел как человек, который привык повелевать, но не хочет этого показывать». Деревенские жители немедленно начали строить догадки. Одни говорили, что это королевский сборщик налогов — и тогда следовало немедленно припрятать всё, что плохо лежит. Другие утверждали, что это вербовщик, набирающий солдат для войны с Испанией. Третьи, самые мрачные, шептались, что это агент кардинала, который ищет заговорщиков.

Последнее было ближе всего к истине, хотя и не совсем точно.

Незнакомца звали господин Дюран. Он представился как поверенный одного парижского дворянина, чьё имя пока предпочитал не называть. Его задача, по его собственным словам, была проста: найти в нормандской глуши молодого человека, который умеет обращаться со шпагой, не страдает излишней болтливостью и не задаёт слишком много вопросов. Последнее качество, добавил он, особенно важно.