Шпионка для ректора

31.

Десять лет назад. Арвенхольм.

Небесно-голубой. Цвет расширения горизонтов, полета мысли и заклинаний воздуха. С этим цветом мантии для Алисии начался год самого изощренного испытания на прочность. Быть рядом с Кассианом в уединении их горного пристанища было раем. Быть рядом с ним в стенах Академии — настоящей адской пыткой.

Он был повсюду. На совещаниях, куда она, как одна из лучших студенток, теперь иногда допускалась, чтобы делать записи. В библиотеке, где он просматривал новые поступления. В коридорах, где его высокая, прямая фигура в мантии с золотой каймой приковывала взгляды и заставляла всех расступаться. И каждый раз, проходя мимо, он бросал на нее быстрый, обезличенный взгляд, ничем не выдававший, что еще несколько часов назад его губы покоились на ее шее, а его пальцы переплетались с ее пальцами.

Она ловила себя на том, что чуть не называет его "Кассиан" во время обсуждения учебного плана с однокурсниками. Чувствовала, как ее рука сама тянется к нему, когда он наклонялся над ее столом, чтобы указать на ошибку в чертеже. Сдерживать это импульсное, физическое влечение требовало титанических усилий. Иногда их взгляды встречались на долю секунды дольше положенного, и в его серебряных глазах вспыхивал тот самый огонь, что пылал в них по ночам, — и ей приходилось с силой отводить взгляд, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец.

Особенно невыносимы были лекции, которые он читал для старших курсов. Она сидела в первом ряду, стараясь записывать, но каждая его улыбка, каждый жест, каждый поворот головы отзывался в ней сокрушительным эхом. Однажды он, объясняя сложный магический феномен, для наглядности вызвал в ладони миниатюрную звездную систему. Сферы света закружились в сложном танце, и Алисия, завороженная, не только видела это, но и слышала — тихую, совершенную музыку сфер, которую он создавал. Это было так интимно, так лично, будто он играл только для нее. Она покраснела, опустила голову и до конца пары не решалась поднять глаза, чувствуя на себе его довольный, знающий взгляд.

Спасало лишь одно — работа. В начале семестра профессор Кассиан, обойдя формальности, оформил ее своим младшим научным ассистентом. Это было беспрецедентно — официальная научная деятельность была привилегией пятых курсов, готовивших диплом, или выпускников. Но его авторитет и ее блестящие успехи позволили это чудо свершиться. Теперь у них было законное алиби для долгих часов, проведенных вместе в его кабинете-лаборатории.

Лаборатория стала их крепостью. Здесь, за тяжелой дверью, запертой на сложные заклятья, они сбрасывали маски. Здесь он снова становился ее Кассианом — нежным, страстным, смотрящим на нее с обожанием. Здесь они могли, прервав работу, просто сидеть в обнимку на потертом диване, обсуждая не магию, а книги или воспоминания. Здесь он, молодой профессор, подающий огромные надежды, признавался ей, что иногда до смерти боится не оправдать доверия, что ночами просыпается в холодном поту, представляя провал. Эти моменты уязвимости были для Алисии дороже всех его триумфов.

Именно там, в густом воздухе, напоенном озоном от магических приборов и сладковатым запахом старых чернил, это и случилось.

Они работали с артефактом, найденным в древнем захоронении, — шаром из матового обсидиана, который не поддавался ни сканированию, ни попыткам активации. Он был инертным, мертвым. Алисия, следуя методу "контролируемого восприятия", часами сидела рядом с ним, пытаясь уловить малейший след, шепот.

— Ничего, — с разочарованием сказала она однажды поздно вечером, откидываясь на спинку стула. — Абсолютная тишина. Как будто его никогда и не касалась магия. Он не просто молчит. Он… пуст.

Кассиан стоял у стола, изучая записи их предыдущих неудачных экспериментов. Внезапно он замер, его взгляд стал острым, сфокусированным.

— А что если… — его голос прозвучал задумчиво, но в нем уже зрела уверенность, — мы все это время смотрели не туда? Мы пытаемся найти следы магии на нем, как на инструменте, которым пользовались. А что если он не инструмент? Что если он — сосуд? И магия не снаружи, а в нем? Дремлющая. И ее нужно не разбудить извне, как спящего, грубо толкая, а… резонировать с ней. Найти ту самую частоту, что заставит ее откликнуться.

Идея ударила Алисию, словно удар тока. Это было гениально, просто и до жути опасно. Это было все равно что пытаться зажечь свечу не спичкой, а другой свечой, находящейся за километр.

— Ты хочешь сказать… — она медленно поднялась, подходя к шару, — позволить моему дару не слушать эхо, а… попытаться спеть в унисон с тем, что внутри? Стать камертоном?

Он обернулся, и в его глазах горел тот самый азарт первооткрывателя, который она так любила. Азарт, который она видела в них, когда они стояли на краю обрыва в горах или лежали у камина, строя планы на будущее.

— Именно. Но, Алисия… — он сделал шаг к ней, его лицо стало серьезным. — Мы не знаем, что там. Это может быть что угодно. От безобидного скопления энергии до… чего-то, что не должно было быть потревожено.

Она понимала риск. Это требовало от нее невероятной уязвимости. Она должна была не просто слушать, а открыться, позволить своей собственной магической сущности, самой своей душе, коснуться ядра артефакта. Это было все равно что сунуть руку в темную нору в полной неизвестности, что там скрывается.

Но доверие к нему было полным. И жажда открытия горела в ней не меньше, чем в нем.

— Я готова, — тихо сказала она.

Он кивнул, его взгляд говорил: "Я здесь. Я с тобой".

Алисия закрыла глаза, отбросив все страхи. Она отключила внешний шум — гудение приборов, потрескивание камина, даже звук его дыхания. Она погрузилась вглубь себя, в ту тихую, пульсирующую ноту своей собственной силы, которая была сутью ее дара. И затем, мягко, как перышком, она коснулась ею поверхности обсидианового шара.

Сначала ничего. Та же пустота. Глухота. Она уже готова была отступить, почувствовав разочарование. Но потом…