Шрамы на воде - книга вторая. Камни подо льдом

Часть первая. Дорога на север. Глава первая. Гэйвен

Наше время, милый, давно истекло,
Но я все надеюсь его догнать.
Я вижу край клетки через стекло
Где мне занавеска, тебе — стена.

На крики срываюсь, но с губ моих
Лишь шепот беззвучный: услышь, пойми!
Что век наш, разменянный на двоих
Другими повенчан на смерть людьми.

Когда мы стояли спина к спине,
Весь мир перед нами в тени робел,
Единством дыхание в тишине
Порхало как пух от меня к тебе.

А нынче я знаю, как петь одной,
Как бодро по лезвиям шаг равнять.
Я помню, что только себе нужна,
И некому больше на боль пенять.

И только под утро я у окна
Стучу безнадежно рукой в стекло.
Ты вряд ли услышишь. Тебе вина
Дороже и слаще правдивых слов.

И, может быть, завтра я не приду,
Другим зачарованная путем.
Мне жаль лишь того, что в своем аду
Ты мерзнешь, карабкаясь на костер.

Весь день льет. Проклятая осень таки начала их настигать. Начиналась вторая неделя сентября, заметно похолодало, да и они здорово продвинулись на север. Тут уже не было той вкрадчивой мягкости в воздухе, что завораживала даже в последние дни лета на юге. Они медленно, но верно приближались к предгорьям: воздух был влажен, краски — смазаны, на все вокруг словно сквозь прозрачный мешок с водой смотришь. С утра, когда они останавливались (по договорённости, к которой они пришли еще в первый день пути, ехать полагалось ночью, отдыхать — днем) — волосы, как правило, висели почти насквозь пропитавшимися туманом мокрыми сосульками, липли к треклятому ожогу. Гвеннол маялась под своим желтым шлемом и каждый раз, когда Гэйвен гнал Харлей к обочине (пить нельзя, ну хоть сигарету выкурить) стаскивала защиту, бранилась, что это все равно, что дышать паром над картошкой, накрывшись одеялом — и что она больше ни за что не наденет на голову этот аквариум. Тогда она еще разговаривала…

Гэйвен не помнил уже точно, что положило начало уходу Гвеннол в себя. Первые два дня прошли тяжело: плана у них не было, ехали просто вперед. Гвен куксилась позади — ей было скверно, неудобно, да еще, пес их побери, у нее начались женские дела. Пиши пропало. В ее дохлом рюкзачке валялись какие-то лекарства, обезболивающие вроде. Она начала ими закидываться и дважды, клюя носом, чуть не свалилась с сиденья, отпустив руки. Второй раз был особенно примечательным: они ехали через длиннющий платный мост, сшивавший две стороны пролива, и Гэйвен, уныло размышляющий о надобности где-то раздобывать тачку, потому что все время ехать на этом хромированном муле было невозможно, особенно в горах, вдруг перестал ощущать холодную ладошку на плече и был вынужден резко затормозить, едва не пробив парапет. От маневра байк занесло на влажной дороге, и он с трудом удержал равновесие. Девчонка, явно задремавшая, от всего этого проснулась и виновато хлопала ресницами под своим запотевшим от дыхания шлемом, как от ударов ежась от ора Гэйвена. Но она не плакала. Вообще. Это настораживало, почти пугало. Он уже привык, что Гвен — как фонтан: чуть что — и начинала брызгать слезами, почти по любому поводу, даже когда злилась. Гэйвен подозревал, что для нее это некий способ спустить пар, срелаксировать. А тут — ничего. Происходило что-то странное. А у него не было ни сил, ни времени с этим разбираться. В пути разговаривать было невозможно: его слова до нее долетали, а когда Гвен отвечала, он не то что не мог разобрать слов, но даже не замечал тот факт, что она вообще говорит. Чтобы донести какую-то важную информацию, Гвен приходилось снимать шлем и орать ему прямо в ухо. В таких условиях не до душещипательных мозговых промывок.

А меж тем ее состояние ухудшалось. После случая с мостом Гэйвен решил чаще делать передышки — девочке нужно было высыпаться иногда и ночью, да и сам он был изрядно вымотан бесконечной дорогой, мрачными мыслями и вынужденным воздержанием. Погони вроде пока не было, что не могло не радовать, но Гэйвен не понимал, что это означает, а неизвестность всегда бесила его больше, чем суровая определенность. Когда они таки останавливались в самых укромных придорожных мотелях, часто переплачивая за возможность загнать Харлей в подземный гараж, а не ставить его просто под окнами на парковке, чтобы не светиться, Гэйвен по сто раз за день разглядывал каждого подъезжающего к гостинице — он всегда брал номер с окнами на дорогу. Гвен по часу сидела в душе. После того, как она безучастным голосом сообщила ему о начале своего цикла (прежняя Гвеннол бы наверняка смутилась, алея, как маков цвет, от ключиц до ушей, а эта, новая, была как сосулька) Гэйвен, проклиная все на свете, оставил ее в гостинице, заставив запереться на все внутренние замки, занавесить окно и, закрыв номер снаружи на ключ, потащился пешком в здоровенный придорожный супермаркет. К счастью, там нашлось все, что нужно: шмотки, белье… матерь всеблагая — прокладки…

Гэйвен вытащил на поверхность все воспоминания о былой жизни, о Ленор — но это было так давно, и он был настолько мал, что подобные вопросы прошли тогда мимо. Пришлось обращаться за помощью к пожилой тетке-продавщице, без дела болтавшейся в отделе женской гигиены. Наплел трогательную историю про сестренку, что нуждалась в стратегических запасах. Тетка, сначала страшно насторожившаяся при виде его нетрадиционного облика, тут же растаяла. Гэйвен очередной раз подивился, как же бабы падки на всякие сантименты — только скажи им что-нибудь типа: «Мы с сестрой потеряли мать, теперь я ее воспитываю», так тут же чуть ли не слезы на глазах появляются. Тут начнешь скучать по старой ведьме Линн из гостиницы… Из магазина Гэйвен вышел с двумя здоровенными пакетами: в одном было аккуратно сложено новое обмундирование для Гвеннол, во втором под консервами, печеньями и прочей сухой снедью призывно погромыхивала бутылка коньяку — хотя бы один глоток перед сном. Он застал Гвен в порядке (если это все можно назвать порядком), задремавшей на кровати.

Спали они раздельно. Комнату брали одну на двоих. Наверное, можно было бы и две смежные — Гвен он стандартно регистрировал как сестру — и, по сути, не сильно привирал. Ни о каком интиме речи быть не могло. Во-первых, он после ночи пути едва мог доползти до койки, а вот вторых — от самой Гвен веяло таким холодом, что было не сравнимо ни с Сесили, ни вообще с чем-то человеческим. Она стала вздрагивать от его даже случайных прикосновений. Прятала глаза, избегая встречи взглядом. Единственно, когда они находились в физическом контакте — во время пути. Тут Гэйвен снова начинал ее чувствовать — слабым отголоском былой роскоши. Вечно ледяная рука на плече. Иногда другой она обхватывала его за талию — осторожно, даже ладонью как-то умудряясь держать дистанцию.
Исключением была та ночь, после которой она приняла свой дурацкий обет молчания. В тот вечер они проезжали мимо большого города — последнего перед въездом в горы. Как всегда, Гэйвен предпочел дать большого крюка и не ехать даже по окружной, тащась по скверным, размытым осенними дождями сельским дорогам. Они оба дурно спали днем, проснулись рано — еще даже темнеть не начало — и по негласной договорённости начали собираться. В тот вечер Гвен долго сидела в душе, после нее в ванную было зябко заходить — холодной водой она, что ли, там моется? Как-то он случайно попытался зайти в сортир, пока она была в душе — заперто. Гэйвен вновь с унынием вспомнил спокойные дни времен номера люкс у моря. Там он, конечно, не ломился к ней в уборную, пока она мылась — благо их там было две — но Гвеннол и не запиралась, даже не закрывала толком дверь, оставляя ее приотворенной, и его каждый раз дергало от этой не то доверчивости, не то двусмысленности намека. Теперь же со всех сторон на него скалились лишь запертые наглухо ворота, замки, ограждения. Переодевалась Гвен тоже в одиночестве. Вещи, что он купил ей, почти все подошли, некоторые были чуть тесноваты: девочка стремительно продолжала превращаться в женщину, по крайней мере, внешне. Она вышла вся в черном — и какого хрена он купил ей эти бессмысленные темные майки? Надо было что-нибудь светлое, с птичками, завитушками, в ее стиле… Проблема была в том, что Гэйвен никогда не жил с женщиной. Или с девушкой. Он не представлял, что им нравится, а что нет. Тут уже была не романтика — бытовуха. Как себя с ней вести, было совершенно непонятно. И сама она была непонятная. Прошла мимо, бросила на него косой взгляд. Первый раз за все время Гэйвен почувствовал во взгляде жизнь, даже провокацию какую-то. Очередной шаг — и он запутывался еще больше. Что у нее вообще в этой рыжей голове? Но ведь она молчит — и держит его за сто миль от себя. Накинула на себя его куртку, хотя у нее теперь была своя, тоже черная, купленная в одной из придорожных зон отдыха в мотоциклетном магазине. Тогда Гэйвен пошел за сигаретами, а в итоге потратил сотню, чтобы Гвеннол не пришлось тонуть в его обносках. Она вроде осталась довольна: прочирикала «спасибо», даже в щеку его чмокнула, но почему-то у Гэйвена осталось смутное ощущение, что на самом деле Гвен предпочла бы ехать именно в его куртке. Вот и тут — даже спрашивать не стала, позаимствовала и все. Возражать он, конечно, не стал — любые проявления жизни его несказанно радовали, и он боялся сглазить. Может все же пошла на поправку (и старик-винодел тоже говорил — переломный момент)? Так или иначе, они дособирались, кое-как пристроили барахло в кофры, болтающиеся по бокам виноделовой «малютки». Гвен влезла в ненавистный шлем, и они тронулись. Все было как обычно — и не было. Потому что на этот раз она обеими руками обняла его даже не за талию, а выше, одной ладонью попав точно между бортами рубашки. Что ж такое она выделывает, черти ее побери? Неделя тотального воздержания не могла не сказаться — тело сразу же отреагировало. Ну что тут скажешь? И он опять же боялся ее спугнуть. Так и ехали еще час: она — прижимаясь к нему необычно податливым лихорадочно горячим телом, он — словно штопор проглотил. На его счастье, в какой-то момент начался дождь, и Гэйвен отвлекся от чрезмерной концентрации на физиологических ощущениях. На заправке он рванул в сортир, оставив Гвен сторожить «металлического коня». Когда он вернулся, предварительно зайдя в придорожную лавку за сигаретами и кофе и оплатив бензин налом, с удивлением обнаружил девчонку болтающей (да что там болтающей, она же откровенно флиртовала: села на байк задом наперед, ногу задрала, держа себя руками под коленку) с каким-то молокососом, что параллельно заправлял свою чистенькую белую Хонду и пускал слюни на прелести Гвен. Вот тебе здрасте! Отличный поворот событий. И какая муха ее укусила?

Гэйвен подошел ближе — ну не прятаться же ему, в самом деле, по углам? Молча отдал Гвен ее кофе. Она даже не особо спешила менять свою вызывающую позу, лишь лениво и провокационно спустила ногу вниз. Пришлось спихнуть ее с байка: надо же было залить бензин в транспортное средство. Она меж тем продолжала щебетать уже закончившему с заправкой хондочнику:

— А это мой… отец… Видите, как он со мной обращается… — и хихикнула, как дурочка.

Отец? Кровавый ад! Да у нее совсем нет мозгов, что ли? Стыда точно нет — теперь стоит, подпирает колонну, что держит крышу над парковкой. Ни дать ни взять шлюха, заманивающая клиента… Быстрее заправиться и свинтить отсюда, пока у него голова не треснула от бешенства. Или еще что-нибудь.
Юнец, похоже, заметил его выражение лица, потому что быстренько откланялся и уселся наконец в свою загребучую чистоплюйскую тачку. Гвеннол не спеша подошла: руки в задних карманах, глаза долу, но постреливая исподлобья быстрыми взглядами.

— Это было — что? Какую комедию ты тут ломаешь? И зачем сказала, что я твой отец? Конечно, я старше тебя, но, черт тебя подери, не настолько же! Это даже такому ослу, как этот пижон, ясно. И это может навести на подозрения, расспросы, которые нам ни к чему. И вообще — что ты собиралась делать, прости меня, с этими ухватками? Откуда ты их вообще понабралась? Даже смотреть-то стыдно…

— Подумаешь! — Гвен дернула плечом, куртка сползла на одну сторону, оголяя стройную шею и плечо, и у Гэйвена, как всегда от ее «взрослых жестов», перехватило дыхание. — Мне стало скучно. Я ни с кем не говорю. Никуда не хожу. Сижу в мотелях — а остальное время мы в пути, на этой твоей гадкой железяке. Что же, мне теперь нельзя и поболтать на долбаной заправке?

— Болтай. — Он заставил себя не смотреть на впадинку между ее ключицами, где топорщился черный треугольник воротника кожанки, состроил соответствующую ситуации отечески-мрачную рожу. — Еще чего тебе надо? Ты вообще помнишь, почему мы тут оказались? Про свою семью не хочешь подумать? Тебе не кажется, что подростковые бунты здесь слегка неуместны?

Гвен взглянула на него злыми, прищуренными глазами.

— Я и так все время об этом думаю. Но я устала! Могу я устать от всего этого кошмара? Я тоже живая. Пока. И вообще, кто ты такой, чтобы меня отчитывать? Мой гребаный господин? Мой супруг?

— Если ты очень хочешь, я тебя к нему отвезу, и даже охотно. Ты устала — так я, загребучий ад, тоже устал. Ты как сомнамбула, все тебе все до лампочки, спасибо еще на том, что ешь сама и на толчок тоже ходишь без посторонней помощи. Меня задолбала эта дорога. Задолбал этот железный осел. Задолбало твое идиотское поведение наконец. — Гэйвен отступил на шаг, пытаясь заглянуть Гвен в лицо, но та продолжала прятать взгляд и не реагировала на его истерику, только побледнела чуток. — Я просто хочу банально нажраться и выспаться. Но и этого мне нельзя. Мне надо тебя везти, как мешок с мукой. Я даже не знаю, куда мы едем! И зачем. Но надеюсь, что не для того, чтобы ты вертела задницей и надувала губки посредине пути в никуда перед первым же попавшимся уродом, который и рад бы тебя взять прямо тут, у грязной забегаловки. Или на заднем сиденье своей чистенькой машины. Я просто позвоню Сесили — пусть присылает, кого хочет, и забирает тебя. В пекло!

Он перехватил ее руку.

— Нет. Не сегодня. Мне вполне достаточно оплеух от тебя. Уймись. Ты хочешь развлекаться? Куда тебя отвезти — в кабак или в бордель? Прекрасно. Ты иди веселись, а я сниму себе номер и отосплюсь. Или еще лучше, сниму себе номер, шлюху, а потом отосплюсь. А ты делай, что хочешь.
— Ничего я не хочу. Сам делай, что хочешь. Беги к своим шлюхам! Тебя ведь только это и интересует…

— Кто бы говорил!

— Поехали!

— Как скажешь.

Они тронулись. Мерзкая девчонка на этот раз даже не стала за него держаться: двумя руками вцепилась в ремешок, торчащий между передним и задним сиденьями. Вот и прекрасно! Чувствовать ее тепло — или ее холод — после такого разговора Гэйвену не больно-то и хотелось

Они отъехали от города. Через час Гэйвен притормозил у обочины — это было не скоростное шоссе, поэтому остановка не была запрещена. Приладил мотоцикл на подножку, закурил. Гвеннол мялась возле. Ему, в кои-то веки, не хотелось на нее смотреть. Навалилась странная опустошенность — телесная, но по большей части духовная. Как это у нее было — ничего не хочется. Только спать. Хоть бы прямо тут лег, под деревом. Что это, клен? Даже в темноте заметны были багрово-красные листья в форме звездочек, что тихонько шелестели, хотя, казалось, ветра не было. Гэйвен невесело подумал, что да, с югом они распрощались окончательно: там не было кленов, не было туманов — и вообще, были совсем другие настроения и разговоры. А тут все шло наперекосяк. Наконец они остались одни, и ничего не клеится. Вернуться бы назад — да нельзя…

Гвеннол меж тем зачем-то начала разоблачаться. Сняла его куртку, подошла ближе. «Не стану смотреть на нее»… И все-таки он пялился, как дурак.

Сейчас, под фонарем, особенно стало заметно, как она выросла за последние полтора месяца. В конце июля самолет привез робкую длинноногую, похожую на рыжего жеребенка девочку с неровной стрижкой и угловатой еще подростковой фигуркой. Гэйвен помнил, как она, вся согнувшаяся под тяжестью чемодана, вышла из терминала — он ездил с Сесили встречать незнакомую племянницу. Сейчас рядом с ним стояла уже взрослая девушка: прекрасно сложенная, окрепшая, стройная, с отросшими волосами, которые начинали закрывать верх горделивой, длинной шеи, и слегка вьющимися прядями возле щек подчеркивали изящную линию скул. Изменения не очень-то радовали… Хотя взгляд она, безусловно, притягивает, что и говорить… И все же это был совершенно не повод вести себя подобным образом…

— Возьми свою куртку, — Гвен горделиво выпрямилась, чтобы не ежиться от вечерней стылой хмари.

— Не нужно. Холодно же.

— Я не хочу ее. У меня есть своя — ты же купил, помнишь?

— Дело твое. Не хочешь — убери в кофр и не морочь мне голову! — рявкнул Гэйвен, чувствуя, что начинает заводиться. — Отстань. Дай докурить спокойно.

— Ты бессмысленный, бесчувственный чурбан. — прошипела Гвен как кошка, зло прищурившись.

— Ну, спасибо тебе. Серия нумер два? Продолжай в том же духе, и я, пожалуй, уеду без тебя. С твоими длинными ногами ты без проблем найдешь того, кто тебя подвезет, — Гэйвен понимал, что его несет в немыслимые дебри, но остановиться уже не мог. — Ты только встань в ту же позу, что изображала на бензоколонке… Стоп! Я же сказал — драться ты сегодня не будешь.

— Пусти меня. Ты делаешь мне больно, — запищала Гвеннол, пытаясь высвободить зажатые кисти.

— Вот оно что? — фыркнул Гэйвен. — Лупить меня по физиономии, значит, можно, а твои курьи лапки держать — это больно? Человек двойных стандартов…

— Ты отпустишь меня наконец? — Гвен исхитрилась толкнуть его локтем в грудь и Гэйвен заметил, что девчонка мелко дрожит, как в лихорадке. Он чуть ослабил захват.

— Нет, конечно, ты же тут же начнёшь меня опять дубасить. Поехали уже.

И они поехали. Сначала руки: она вцепилась ему в воротник рубашки, а он — в ее гибкую спину, ладонью под тонкую майку, другую — под затылок, там, где вились отраставшие волосы. Потом губы — изголодавшиеся по поцелуям у обоих. Она была смелее, чем обычно — чем прежде — и позволила ему проделывать со своим ртом то, на что он раньше бы никогда не решился. Горькая, донельзя сладкая, пропахшая бензином и какой-то смолой, чадом оставшихся позади городов — его, его целиком, наконец-то… Все происходило в каком-то отчаянном порыве. Вскоре уже оказалось, что Гэйвен прижимал Гвен к изборождённому морщинами и шрамами спиленных ветвей стволу красного клена, а она обнимала его ногами совершенно по-взрослому, как изображают страсть в дешевых эротических мелодрамах. Это заводило Гэйвена еще больше.

— Остановись. Не здесь. Действительно, поехали, — пробубнил он, перехватив ее руку возле собственного бедра.

— Но я хочу, — шепнула она ему прямо в ухо. В паху не то что ныло, а жгло, как когда-то разлитый братом по воде бензин — еще пара дюймов, и все барьеры вновь падут.

— Потом. — Гэйвен заставил себя отпустить ее, оправляя на Гвен майку, чтобы она не поцарапала себе спину о рванину коры клена. — Проедем до ближайшей гостиницы. Ну, до самой ближайшей. Ты же не хочешь, чтобы в самый интересный момент нас взяли под белы рученьки копы? Ага, и отправили тебя к законному супругу в нежные объятья?

— Заткнись. Поехали. — Гвен утерла рот и попыталась застегнуть куртку. Влажный локон волос попал в «молнию», Гвен поморщилась и едва слышно выругалась, дернув застежку. Как в замедленном кадре Гэйвен видел, как она привычно прикусила нижнюю губу, дрожащими пальцами выдергивая и обрывая рыжие, почти каштановые в мутном свете фонаря прядки... Ничем не поможешь, лучше быстрее - не так больно. А вот пушистую макушку Гвен, торчащую прямо под носом у Гэйвена, словно выбелило, вызолотило уходящим закатом. Взять бы ее прямо тут — как в дрянной порнухе… Нет, он не мог позволить себе этого безобразия. Кто-то должен думать из них двоих…

Гостиница, к счастью, оказалась рядом. Вернее, самый распаршивый мотель. Места в нем были — это значилось на зиявшей неоновым светом вывеске, поскрипывающей над давно нестриженным лужком.

Гэйвен заехал на парковку, слез, отправился в офис регистратуры — оплатить номер. Гвеннол благоразумно осталась сторожить байк.

В узкой комнатушке было полутемно. Гудел вентилятор. На стене на подвесе работал маленький телевизор, настойчиво предлагающий всем женщинам попробовать чудодейственный корсет для похудения. За стойкой стояла необъятных размеров тетка, мерно жевавшая жвачку, как корова — сено. Волосы у нее были сине-фиолетового цвета, а глаза не отрывались от дисплея телефона. На Гэйвена она даже не взглянула. В экране смартфона мельтешили какие-то куры.

— Мне нужна комната.

— На одного или на двоих?

— На двоих.

— Восемьдесят пять. Дайте права, я оформлю.

— Забыл в машине

— Тогда сотня. Платить будете картой или наличными? Кард-слот не работает, банкомат в миле езды, возле Ти-марта, — администратор выдала привычную скороговорку одним словом и не без ехидства в голосе, словно гордилась местным бардаком — единственной здешней достопримечательностью, помимо кровавых кленов на обочине.

— Наличными.

— Вот ваш ключ, — бабища подняла на него синие с поволокой глаза, жирно подведенные черным, и вздрогнула, протягивая замызганную карточку от двери, засунутую в конвертик с номером комнаты. — Осторожно с ним, иногда заедает. Парковка — напротив дверей номеров. Не включайте музыку, а то тут дальнобойщики кантуются — они нервные….

— Не буду. Я сам нервный…

Когда он вышел, Гвеннол уже наматывала круги по парковке, заложив ладошки в задние карманы джинсов. Как тигр в клетке. Он перекатил мотоцикл под дверь их номера, открыл дверь. Свет они зажигать не стали. В номере пахло несвежими одеялами и плохими сигаретами. Гвен подошла к окну, открыла его настежь, одернув вниз разлетающийся парусом дешевый тюль.

— Воняет. Вот дыра.

— Тебе не все равно? Кровать же есть. Лучше, чем под кленом…

До постели они добрались не сразу. Половина одежды была снята — нет, по большей части сорвана — у дверного косяка возле входа в ванную. Еще какая-то часть — на скользком кресле из кожзаменителя, стоявшем возле окна. Гэйвен помнил, что старательно пытался расстегнуть ее куртку, не задев волос — и что та самая ободранная раньше рыжая прядь цеплялась за металл, а Гвен шептала: «Неважно, мне не больно», и он отчетливо знал, что девчонка врет, и за это любил ее еще больше и хотел еще сильнее.

На кровати они очутились уже почти обнаженные, разметав остатки тряпок в изножье — и любое прикосновение, особенно нечаянное, обжигало, пугало липкостью кожи и немыслимым голодом близости. В комнате было жарко, несмотря на осенний прохладный вечер и раскрытое окно, и Гэйвену начинало казаться в этом полубреду, что они снова вернулись в лето, в одну из тех ночей, которые не использовали и потратили на разборки, мечты и истерики, а теперь нагоняли упущенное — порывисто, неуклюже и правдиво, словно вместе с одеждой были сорваны последние ошметья защиты друг от друга.

В какой-то момент Гвеннол вывернулась, слегка оттолкнула его и потянулась за бутылкой с водой, стоящей на исцарапанной тумбочке. Гэйвен смотрел, как она жадно пьет из горла, и ревновал ее к бутылке, что касалась уже слегка припухших губ, к воде, что стекала тяжелыми каплями по маленькому подбородку — вниз по шее, к блестящей от жары груди, — даже к отсвету фонаря, заглядывающего в их жалкую обитель с улицы, что освещал Гвен скупыми мазками жёлто-оранжевого света, превращая ее из красивой девочки в незнакомое еще создание, безвозрастную, таинственную жрицу ночи — отчужденную и слегка пугающую. А потом она почему-то оказалась сверху — боже, что же она делает?

Это надо было бы остановить… Пусть бы никогда не останавливалась… Гэйвену казалось, что он пытался возражать, жалко и неуверенно, как любой мужик, которого наконец приперли к стенке режущей как нож искренностью — не обладать им, а быть с ним, быть частью его — и тогда Гвен замирала, обращала к нему лицо, недоуменно, почти страдальчески изгибая светлую бровь, как мать, младенец которой вдруг перестал делать то, что от него ждут — и перехватывала его губы, безмолвно уговаривая, зачаровывая, затыкая. Чуткими пальцами пробегала по предплечью, медлила, спускаясь вниз, к боку, и Гэйвен забывал, по поводу чего протестовал, даже мысли уже текли не словесно, но образами, ощущениями, вспышками жара уже даже не в паху — в мозгу. И опять возникало это идиотски-беспомощное сладкое чувство, что он не знает и не понимает ничего, а она, напротив, всеведуща, и не два тела сплетаются на скрипучей кровати, а просто он — логическое продолжение ее, поэтому и нет никакого бесстыдства в касаниях, а грех всего лишь ограничивается самоизучением нового, только что осознавшего себя живым существа. Главное — не отрываться друг от друга. Не разделяться надвое. Тела предлагали другое, находя пути, стирая границы и мысли, ненужные теперь, тяжелые, кажущиеся кощунством. Гвен была светом впереди, вела и манила, и Гэйвен, откинув все сомнения, рвался за ней. Из одиночества, из себя - в нее.

После всех немыслимостей и безумий этой странной ночи — они заснули, кажется, так и не расцепившись до конца — Гэйвена разбудило серое утро. Было уже очень поздно, и сквозь полудрему возвращалось объемное, почти тактильное ощущение уходящего времени. И вместе с тем, ему было насрать на время, потому что впервые после их отъезда из особняка он чувствовал, что все идет прекрасно. Гвен в кровати почему-то не было. Наверное, пошла в душ — у них не всегда получалось помыться, когда хочется. Пойти, что ли, присоединиться? Гэйвен вспомнил, как они однажды еще в гостинице на побережье пошли в душ вместе. Это было приятно и трогательно — смотреть, как Гвеннол боится взглянуть ему в лицо, исподтишка изучает, как он устроен и, преодолевая себя, придумав себе миссию, неловко пытается его мыть, страшась небрежного или излишне смелого касания. Самое убийственное в этой связи — искренность.

Гэйвен вылез из кровати. Гвен обнаружилась не в ванной. Уже одетая, она сидела в гадком черном кресле, крепко обхватив коленки руками — и спала. Он подошел ней, опустился на колени, взял ее лицо в ладони — она открыла глаза. И тут все вдруг ухнуло куда-то — хорошо не было. Совсем. Для этого не надо было ни спрашивать, ни разговаривать, ни выяснять. Даже если бы Гэйвену захотелось, он бы не смог. Больше она не сказала ни слова.

Теперь, неделей позже, они остановились в этом небольшом пансионе в предгорье. Пришлось задержаться на целые сутки — шел непрерывный проливной ливень. Он, как всегда, снял комнату на двоих — с двумя кроватями. Гвеннол тут же ушла в ванную, а после этого устроилась на дальней койке лицом к стене. У Гэйвена почему-то возникало ощущение, что она вовсе не спит, а думает, думает, подступая все глубже к этой своей персональной бездонной манящей бездне. А он стоял у окна, как пень, и ничего не мог с этим поделать. Гвеннол ускользала от него. Медленно и безнадежно, болтая ногами над зияющей тьмой. А пропасть, куда она так хотела слететь, вокруг была огорожена всеми возможными заборами и стенами, что ей было под силу поставить, и она была по одну сторону ограды, внутри, а он — снаружи, привычным пугалом. Она больше не подпускала его к себе. Мог бы он ее спасти? Этого Гэйвен не ведал. Он знал только одно, и это его добивало — особенно в пять утра — Гвендолин Грамайл больше не хотела, чтобы ее спасали.