Шум

АКТ I. СТЕРИЛЬНЫЙ ПОКОЙ

Глава 1. На стыке шпона

Курсор мигал с частотой около семидесяти ударов в минуту. Почти пульс здорового человека в состоянии покоя. Артур смотрел на эту тонкую черную черту уже третий час. Сквозь нее, как сквозь крошечную трещину в пластике экрана, уходило его время.

Кабинет был слишком просторным, слишком светлым. В три высоких окна лился плотный, сухой полуденный свет. В нем не было тепла, только какое-то хирургическое, допрашивающее безразличие. Этот свет безжалостно обнажал дорогую текстуру дубового стола, матово поблескивающие корешки книг на полках, идеальный, без единой пылинки ворс ковра. Кабинет выглядел так, словно в нем никто не жил — его подготовили для съемки в интерьерном журнале или для осмотра судебными экспертами. Все это было куплено на роялти от «Игры теней» — романа, который Артур написал четыре года назад и который теперь казался ему чужой, случайно присвоенной вещью.

Шагов он не услышал. Элена умела передвигаться по дому так, словно между подошвами ее мягких туфель и паркетом всегда оставался тонкий слой сжатого воздуха. Она возникла справа, бесшумно и неизбежно, как набегающая тень.

На край дубового стола опустился небольшой поднос из темного серебра. На нем стояла чашка черного кофе в тончайшем костяном фарфоре и высокий стакан ледяной воды, на дне которого лежала продолговатая голубая капсула. Элена поставила поднос снайперски точно — круглое донце чашки пришлось аккурат на перекрестье двух швов деревянного шпона, образовавших едва заметный темный крест.

— Ты бледный, Артур, — ее голос прозвучал мягко, без единой интонационной шероховатости, но в этой мягкости чувствовалась упругость хорошо натянутой струны. — Опять забыл позавтракать?

— Я не голоден, — ответил он, не поворачивая головы. Ему казалось, что если он пошевелится, Элена заметит дрожь в его шее.

— Тебе нужны силы. Издатель звонил в одиннадцать. Он очень деликатно

интересовался, стоит ли бронировать даты под осенний релиз. Я сказала ему, что ты на финишной прямой. Что тебя нельзя дергать.

Ее прохладные, сухие пальцы легли на его правое плечо. Это прикосновение должно было транслировать поддержку и нежность, но Артур почувствовал, как его придавливает к тяжелому кожаному сиденью кресла. Ладонь Элены весила тонну. Она фиксировала его на месте, лишая возможности встать, развернуться, просто вздохнуть полной грудью. Он с трудом подавил рефлекторное желание дернуть плечом и сбросить эту невесомую, но удушающую хватку.

— Я написал... набросал несколько сцен, — солгал он в пустоту экрана. Курсор продолжал мигать прямо под его словами, которых не было.

— Я знаю, дорогой. Я верю в тебя. Мы все верим.

Элена убрала руку — кожа под тканью его рубашки сразу заныла от внезапного холода — и подошла к окну. С мягким, тяжелым шорохом поползли портьеры, отсекая сухой солнечный свет. В кабинете мгновенно потемнело. Пространство сузилось, углы ушли в густую пыльную полутень, а свет от монитора стал неестественно ярким, синюшным, болезненным. Комната сжалась до размеров стола и лица Артура.

— Так тебе будет легче сосредоточиться. Не отвлекайся на сад, — тихо проговорила она у двери. — Я принесу обед через три часа. И не забудь выпить воду, пока она холодная.

Дверь закрылась с едва слышным, сухим щелчком английского замка. Этот звук отозвался у Артура в затылке тупой, пульсирующей болью. Он остался один в сумерках, которые сам же оплатил.

Курсор мигал. Вверх, вниз. Да, нет. Начать, сдаться.

Артур медленно протянул руку к стакану. Вода была настолько холодной, что стекло уже покрылось мелкими, как пот на лбу покойника, каплями конденсата. Голубая капсула на дне казалась крошечным, затаившимся глазом, который терпеливо ждал, когда его наконец впустят внутрь.

Вода была слишком холодной. Она обожгла зубы и прокатилась по пищеводу тяжелым ледяным комком. Капсула ушла легко, почти неощутимо, оставив на корне языка едва заметный привкус мела и сухой химии.

Артур откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. В темноте под веками еще долго пульсировал синий прямоугольник монитора, постепенно сжимаясь до размеров фосфоресцирующей точки, пока наконец не угас совсем.

Переход наступил примерно через двадцать минут. Внезапно и беззвучно, словно кто-то повернул тугой тумблер в его затылке.

Шум крови в ушах, до этого казавшийся тяжелым приливным гулом, вдруг истончился, превратившись в сухое, ровное шипение. Пространство кабинета потеряло глубину. Артур открыл глаза и обнаружил, что комната словно лишилась третьего измерения: книжные шкафы, тяжелые портьеры и противоположная стена сдвинулись в одну плоскую, безвоздушную плоскость. Окружающий мир превратился в картонную декорацию, наклеенную на серый фон, в которой объемным остался только стол и его собственные руки.

Прямо перед клавиатурой, на лакированном дубе, тянулась тонкая, бледная царапина — след от упавшей когда-то канцелярской скрепки. Раньше Артур едва замечал её, но сейчас она приковала его взгляд с неестественной, пугающей четкостью. Она казалась идеально прямой, глубокой хирургической линией, разделившей полированную поверхность стола на две равные, не сообщающиеся друг с другом половины. Жизнь «до» таблетки и жизнь «после».

Пальцы больше не дрожали. Сухожилия на тыльной стороне ладоней натянулись, став жесткими и послушными, как металлические тросы.

Артур занес руки над клавиатурой.

Первый удар по клавише прозвучал сухим, костяным щелчком. В абсолютной тишине кабинета этот звук показался Артуру оглушительным. Словно под обоями, шурша хитиновыми лапками, закопошились крупные жесткие насекомые. Он ударил еще раз.

Потом еще. Строчки побежали по экрану с пугающей легкостью. Слова, которые еще полчаса назад казались неподъемными валунами, теперь сами укладывались в ровные, геометрически безупречные абзацы.

Артур писал. Он не думал о смысле, о метафорах, о сюжете — его разум превратился в чистый, безупречно работающий передатчик. Он испытывал странную, холодную эйфорию, похожую на ту, что чувствует замерзающий человек в первые секунды теплового удара. «Я пишу, — билось у него в висках в такт сухому пластиковому стуку клавиш. — Значит, всё в порядке. Я все еще писатель. Я не пустышка».