Шум земли в тональности «фа»

1

Проснулась я от того, что голова соскочила с кулака и клюнула воздух. Шея затекла так, будто на ней всю ночь вязали морские узлы. За окном — степь. Ровная, как стол, только стол этот явно накрывали на каком-то другом банкете. Не на моём.

Я огляделась. Автобус полупустой. Впереди дремлет женщина в пуховом платке, сзади — парень в наушниках, ритмично дёргает ногой. На соседнем сиденье — никого, только моя сумка, которую я не помню, как собирала. В ней, на ощупь, зонт, книга с заломившейся обложкой и яблоко. Яблоко тёплое. Это хороший знак. Тёплые яблоки не врут.

За рулём — фигура. Спина прямая, кепка надвинута низко, из-под неё торчат седые кудряшки. Водитель или водительница? — ведёт автобус так, будто дорога сама под колёса подстилается, а руль нужен только для вида.

Я подошла, держась за поручни, как матрос в первый шторм. Качнуло.

— Долго ещё? — спросила я в спину.

Спина хмыкнула.

— Долго — это когда ждёшь. А когда едешь — это просто расстояние.

Повернулась. Лицо — печёное яблоко. Морщины идут не вниз, а вверх, к улыбке. Глаза, как две кнопки от старого приёмника: одна «вкл», вторая «выкл», но какая за что отвечает, не разберёшь.

— Ты, милая, вещи-то свои проверь, — сказала она. — А то приедешь, а там пусто.

Я вернулась к сумке. Открыла. Зонт на месте, книга на месте, яблоко на месте. А под ними — три предмета, которых я точно туда не клала.

Стеклянный шарик. Обычный, из тех, что в детстве выменивали на фантики. Внутри — цветная спиралька, застывшая в вечном падении.

Кусочек мела. Белый, пачкает пальцы, пахнет школой и сентябрём.

И спичечный коробок. Пустой. Но когда трясёшь — что-то шуршит. Может, одна спичка. Может, что-то ещё.

Я подняла глаза на водительницу. Она смотрела на меня в зеркало заднего вида. Уголки губ подрагивали.

— Это на три случая, — сказала она. — Потратишь — дальше сама.

Я покрутила шарик в пальцах. Спиралька внутри дёрнулась и замерла.

— Вопрос задать можно?

— Можно. Только не «куда едем» и не «когда остановка». Это я и сама не знаю.

Я подумала. Автобус качнулся на ухабе. Степь за окном сменилась редкими деревьями. Они стояли по одному, как будто поссорились и разошлись в разные стороны.

— А что вы слушаете, когда никто не разговаривает? — спросила я.

Водительница хохотнула. Негромко, как будто сама себе.

— Шум земли, — ответила она. — Он всегда в тональности «фа».

И отвернулась к дороге.

Я села обратно. Женщина в пуховом платке всё спала. Парень в наушниках всё дёргал ногой. А я смотрела на три предмета в ладонях и думала: стеклянный шарик — это когда смотришь на мир сквозь круглое, и он немножко волшебный, но всё равно тот же самый. Мел — это когда можешь нарисовать дверь и войти, но только если дождь не смоет. А спичечный коробок…

Я потрясла его у уха. Шуршит. Может, там семечко. Может, там гвоздь. Может, там вообще ничего, кроме шуршания.

И вот что странно: меня это совершенно устраивало.

Деревья за окном кончились. Начались дома. Маленькие, деревянные, с резными наличниками, которые смотрели на дорогу как на затянувшуюся шутку. Где-то залаяла собака. Лай был не злой, а так, для порядка. Мол, я тут, вы там, всё по плану.

Я сунула шарик, мел и коробок в карман куртки. Они легли удобно, как будто карман для них и шили.

— Выходить будешь? — спросила водительница.

Автобус остановился у покосившегося забора, за которым угадывался огород. На грядках торчало что-то зелёное и упрямое.

— А что это за место?

— Место как место. Тут всё по-честному. Дождь идёт — мокро. Солнце — тепло. Врёшь — сам себе веришь, но недолго.

Я вышла. Автобус за спиной фыркнул и уехал. Не вдаль, а как-то вбок, растворился в мареве, будто его и не было.

Я осталась одна у забора. В кармане позвякивал стеклянный шарик, мел крошился, а коробок шуршал загадочно и успокаивающе.

Из-за забора высунулась лохматая собачья голова. Посмотрела на меня. Зевнула.

— Ну что, — сказала я собаке, — пойдём искать, на что тут тратить случаи?

Собака вильнула хвостом. Мол, давно пора.

И мы пошли вдоль забора, а за ним, в огороде, кто-то невидимый тихо и старательно окучивал помидоры. Словно это было самое важное дело на свете. Потому что помидоры сами себя не окучат. И мир сам себя не спасёт. Но его можно немножко подпереть сбоку. Например, тёплым яблоком. Или стеклянным шариком. Или просто тем, что ты здесь, идёшь, и собака рядом, и впереди — калитка, которая обязательно откроется, если её толкнуть.

Я толкнула.

Калитка скрипнула.

И ничего не случилось. Но в этом «ничего» было столько всего, что я невольно улыбнулась. Как будто нашла в старом пальто конфету, про которую забыла. А она всё равно вкусная. Даже, может, вкуснее, чем если бы помнила.

Вот так и пошло.