Шурка

Глава 1

Воспоминания детства, к которым в последнее время она невольно возвращалась, были невыразительными, размытыми, как во сне или в тумане. Почему-то обычно всплывали в памяти только некоторые эпизоды, в основном очень неяркие. Возможно, из чувства самосохранения, подсознательно, они с каждым новым воспоминанием стирались, тускнели, становились менее запоминающимися.

Те воспоминания были связаны с очень грустными событиями в Шуркиной жизни, когда она не могла преодолеть сложные жизненные обстоятельства. Запутанные лабиринты сознания возвращали её в прошлое всё чаще и чаще. Словно в тумане видела большую деревенскую хату, без обычных перегородок, которые делят жилое пространство здания на комнаты, спальни, кухню, прихожую. Всё в этом доме свидетельствовало о бедности: старая мебель, шаткий, в дырах, подгнивший пол, отклеившиеся от стен обои, даже большая икона Божьей Матери с младенцем в самом углу, как и вышитый рушник, наброшенный на рамку из деревянных планок, давно утратили яркие краски, выцвели.

Через узенькое оконце с мутным немытым стеклом едва пробивался свет. В наиболее освещённой части хаты на скамье стоял гроб, выбитый синим плюшем. В гробу, совсем не похожий на себя, лежал отец, в новом чёрном костюме, в блестящих лакированных туфлях. Тогда её особенно удивляло самое необычное, загадочное — непонятная желтизна лица и такие же жёлтого цвета руки. Эти два цвета — жёлтый и синий, преобладали, выделялись и глубоко запали в этой серой и мрачной картине детского сознания, как два случайных, необязательных мазка художника.

Людей на поминках было немного, слёз ни у кого на глазах она не заметила, чувствовалось гнетущее молчание и тишина, которые невидимым грузом повисли в воздухе. Все словно понимали, что слёзы были лишними, плакать нужно было раньше, когда человек сам шёл, скорее катился по выбранной дорожке и докатился до такого финала, конечной остановки, за которыми ничего не было. Все это видели раньше, понимали, однако никто не остановил, не стал стеной на его шатком, смертельно опасном пути, что, несомненно, вёл к погибельной топкой трясине.

Потом, уже став взрослой, она узнала от тётки, что умер отец от цирроза печени в свои неполные тридцать два года, от пьянства.

Ещё одно воспоминание было таким же мучительно тяжёлым. Однажды ночью — ей тогда исполнилось лет семь, она проснулась от громкой некрасивой матерной брани. Из кухни в комнату проникал тёмный неяркий свет. До неё изредка доносился незнакомый грубый мужской бас, другой голос был мягкий, женский, потом она догадалась, что этот приятный голос принадлежал матери. Испугавшись, втиснула голову в плечи, спряталась под одеяло. Неожиданно раздался жуткий нечеловеческий, крик, который заставил девочку содрогнуться, потом вдруг всё стихло.

Трудно сказать, сколько времени она находилась в состоянии оцепенения, чутко прислушиваясь к тишине, надеясь услышать какое-то движение или слово. Набравшись смелости, босая, на цыпочках, крадучись, пробралась на кухню.

Мать лежала на полу, ненатурально подогнув под себя ноги, распущенные волосы делали бледное лицо необычайно красивым. Такой в воображении Шурки виделась раньше спящая красавица из сказки, что когда-то ей читали перед сном. Красное, небольшое, с невыразительными рваными краями пятно на груди мать прикрывала окровавленными руками.

Просьбу и уговоры дочери женщина не слышала.

Продолжение этой трагической истории она потом слышала не однажды уже от тётки, которая пожалела осиротевшую девочку, привезла племянницу в другой город, в другую соседнюю страну.

Тогда от перенесённого потрясения куда-то пропало чувство страха, что до этого сковывало её, среди ночи она побежала к соседям. Девочку не остановил даже лохматый пёс на цепи, он заливался громким лаем, стремился сорваться с цепи, броситься на ребёнка, растерзать его. Соседка баба Маня внимательно выслушала путаный рассказ перепуганного ребёнка.

Увиденная через несколько минут картина ошеломила соседку, так что она закричала не своим голосом, заголосила; напуганная этим криком девочка тоже заплакала. Баба Маня вдруг стихла, начала утешать девочку, потом её действия стали спокойными, она делала всё необходимое, что нужно было делать в подобных случаях. Вспомнила, что когда-то молодая красивая, но достаточно непредсказуемая распущенная женщина приехала на Украину из Белоруссии, где жила с родителями, где и познакомилась с будущим мужем, которого солнечная Украина направила служить в край голубых озёр и зелёных тенистых боров.

В молодости, а тем более в беззаботной юности, не пугаясь никаких преград, больших расстояний, когда абсолютно все кажется простым и достижимым, все трудности ничто в сравнении с большой любовью, направилась юная девушка за любимым, уверенная в том, что счастье возможно, только когда рядом будет её Вася. Бросила учёбу в медицинском училище, понимая, что любовь, семья — понятия более для неё важные и значимые, чем диплом медицинской сестры.

Потом оказалось, что любовь может быть необычайно неустойчивым чувством. Устал былой солдатик от её ласк очень быстро, начал искать утех и забав на стороне, часто возвращался домой поздно, нетрезвым, а потом где-то пропадал по несколько дней кряду. Надежды на счастье улетучились, не радовала её и работа санитарки. Разочарование, обиду на мужа, на свою неудалую судьбу пробовала заглушить алкоголем, однако облегчения рюмка не принесла, а интерес к спиртным напиткам только усиливался.

Сначала муж потерял работу. Рассчитывать на его случайные заработки, которых с каждым днём становилось всё меньше, не приходилось. Единственное, что интересовало его, а вскоре и её — заглянуть в рюмку. Вскоре и ей пришлось уволиться с работы. Сначала были прогулы, потом запои. С таким положением главврач не мог мириться.