Шут. Книга I

ГЛАВА 3.

Подружиться с соседками по комнате Шут не пытался. Это были славные девушки, простые и бесхитростные, но их жизненные интересы лежали далеко за пределами его интересов. Он едва ли мог понять всю значимость их радостей и трагедий. Хотя и честно старался. Глядя на этих девушек, он порой гадал, сумел бы в самом деле стать им другом, не будь нужды носить маску дурочки Милы… Прежде Шут много общался со слугами, со многими имел хорошие отношения, но никого не подпускал к себе слишком близко. Как, впрочем, и знатных господ.

Слушая разговоры своих соседок, пытаясь вникнуть в их заботы, он вспоминал последнюю встречу с Ваэльей. Из всех уроков, что она давала ему, этот, пожалуй, был самым непростым…

– Кто-то однажды сказал тебе, что ты другой, особенный. И ты взял эти слова и несешь их всю жизнь, как знамя. Вот, поглядите – я особенный! – изображая Шута, наставница возвела глаза к небу и смешно взмахнула руками. – Ах, Патрик… Кто бы ни был тот человек, он, наверное, знал, что говорил. Но с той поры немало воды утекло… Ты уже не хрупкий мальчик, которого любой может сломать. Ты мужчина. Молодой, красивый, сильный. Да, ты отличаешься: ты наделен даром. Большим даром. Но это не делает тебя ни лучше, ни хуже других людей! Ты такой же, как и все они. Такой же, как эти рыцари, которых ты так презираешь. Как эти дамы-сплетницы, легко меняющие одну королеву на другую... Не смотри на меня так. Неужели ты сам никогда прежде не задавался этим вопросом? Почему люди видят в тебе чужака? Почему всегда готовы ударить тебя? Не рукой, так словом?

– Не знаю… – Шут был даже не смущен – он едва мог дышать, растерянный, раздавленный этими словами.

– Подумай! Подумай, Патрик. Тебе дано так много! А ты надел колючую броню и позволяешь себе быть добрым только с теми, кто слабей тебя.

Он смотрел в пол, не зная, что сказать. Кровь стучала в висках так, что мутилось перед глазами.

– Да потому, дорогой мой, – воскликнула Ваэлья, – что ты сам себя не любишь, считаешь недостойным доброго отношения. У тебя это на лице написано! – Взволнованная, она встала из кресла и принялась мерить шагами комнату. – А раз так, то почему остальные должны видеть тебя иначе? Но хуже того! Ты не только себя не любишь, но и про других людей привык думать разные пакости. Заранее ждешь от них обиды. Кому же это понравится, а?.. Патрик, Патрик… Глупый, поворачиваешь свою силу против себя. Да, ты другой... Но почему ведешь себя так, словно все вокруг – злодеи, неспособные быть твоими друзьями? Почему не позволяешь твоему внутреннему свету озарить эти печальные судьбы других людей? Почему не поможешь им стать лучше?

– Не знаю… – вновь прошептал он еле слышно.

– Потому что ты сам в каждом привык видеть чужака. Разве нет? Разве тебе не кажется, будто окружающие не способны понять всей глубины твоей души? А?

Шут молчал. Он чувствовал – Ваэлья права, но не знал, что можно ответить на такие слова.

Наставница глубоко вздохнула и устало потерла веки пальцами. Она выглядела так, словно не разговор окончила, а вспахала целое поле. Глядя на нее, Шут понял, что последние несколько минут ведунья не просто задавала ему каверзные вопросы, но направляла Силу. К нему.

– Пришло время снять эту броню, Патрик, – промолвила ведунья. – Прежде она была нужна тебе, но теперь ты уже достаточно окреп.

Шут знал, что этот урок – из всех самый важный. И последний.

Провожая его до витых ворот, наставница ни словом не обмолвилась больше ни о Руальде, ни о Силе, лишь попросила Шута крепко запомнить и понять все сказанное в этот вечер.

Вернувшись в Брингалин, он долго стоял перед зеркалом, смотрел на отраженного в нем человека и пытался найти в его чертах хоть что-то от мальчика из бродячего балагана. Тщетно… тот давно канул в прошлое. Зеркало отражало сумрачного молодого мужчину.

«Ты уже не хрупкий мальчик…»

«Ваэлья права, – думал он, изучая своего двойника за стеклом. – Дело не в моем теле, не такое уж оно и убогое, как мне казалось. Дело, пожалуй, и впрямь – в глазах… – Что-то было в его взгляде от побитой уличной собаки, вечно ожидающей пинка. Совсем как у Мирты. Кто бы мог подумать… А если не знать, что не так, то и не поймешь… И раньше ему не приходило в голову искать изъян именно в этом… – А ведь бездомные мальчишки чуяли… Потому и цеплялись ко мне. Надо же… понадобилось столько лет, чтобы понять это. Да и то не сам догадался…»

Шут много думал о словах наставницы. С того дня он стал пристальней вглядываться в лица тех, кто волею судьбы оказывался рядом с ним. Он будто вновь впервые вышел за стены монастырской обители и жадно изучал окружающий мир, на сей раз ища в нем не подтверждения собственной слабости, а понимания и родства.

К сожалению, служанка Мила была не из тех, с кем интересно общаться, поэтому ни о каких добрых отношениях с соседками речи не шло. У подружек друг от друга секретов нет, а Шуту имелось что скрывать, и он по-прежнему оставался чужаком.

Ночи в каменном бараке были холодны. Шут кутался в кусачее шерстяное одеяло и с тоской вспоминал свою теплую комнату в Чертоге, милую скромницу Мирту, которая так старательно топила камин для господина Патрика, и белое одеяло из шкур неведомого зверя… Он доподлинно знал, что его покои так и остались пустовать со всеми вещами прежнего владельца. Всякий раз проходя мимо, Шут с тоской стискивал челюсти, напоминал себе: он больше не господин Патрик и едва ли еще сумеет появиться во дворце в своем истинном обличии. Но в глубине души все-таки таил надежду, что, когда чары будут сняты, король поймет, как жестоко и несправедливо обошелся со своим любимцем. И, может быть, окажется не слишком поздно…