Шут. Книга Ii

ГЛАВА 12.

Ему было почти одиннадцать, когда родилась Тинне.

Маленькая девочка с огромными синими глазами, крошечными пальчиками и необъяснимым страхом одиночества. Тинне не выносила, когда ее оставляли в колыбели. Казалось, она способна уснуть только на руках. Порой Дала сама не могла удержать слез отчаяния: своим бесконечным криком дочка не давала ей ни поспать, ни заняться хоть какой-нибудь простой работой. Это было тяжелое время. Пока Тинне не научилась ходить, вся их большая балаганная семья по очереди таскала девчонку на руках. Ведь стоило только положить ее, как она просыпалась и начинала голосить так надрывно, что сердце заходилось от жалости. Дала совсем исхудала, руки у нее болели от постоянной тяжести, и Шут все чаще ловил себя на мысли, что без младшей дочки Виртуоза мир был бы гораздо лучше. Нет, он никогда не причинил бы ей зла. И даже в мыслях не пожелал бы чего дурного. Но, боги, как он устал от этого нескончаемого плача, бессонных ночей и сердитых окриков раздраженных родителей...

Когда они остановились в Рыжем Холме, чтобы дать несколько представлений для обитателей этого небольшого, но оживленного городишки, Шут не выдержал и едва только смог – сбежал со стоянки. Он знал, что вечером ему влетит от Виртуоза и спать придется только на животе, но больше уже не мог выносить такой жизни.

Ему нестерпимо хотелось хоть ненадолго отрешиться от всего.

В кулаке у него позвякивали несколько медяков, и с ними он чувствовал себя богачом, ибо мог купить себе медовую булочку, горсть жареных орехов или даже какую-нибудь славную безделицу вроде свистка с птичьим голосом. В первый день по приезде они редко давали представление, поэтому Шут решил, что вернется только к вечеру. Глядишь, на тот момент Виртуоз уже опрокинет пару кружек пива и будет не таким злым.

Петляя по незнакомым улочкам, как всегда благоухающим всеми теми запахами, что так сильны в городах, Шут и сам не заметил, как вышел к большому базару. Торговый гомон мгновенно окружил его, увлек в самое сердце этого мира соблазнов. Шуту не часто выпадало одному вот так погулять среди богатых прилавков, заваленных товарами на любой вкус. Украшения, отрезы ткани, оружие, расписная посуда... И здесь же еще сочащееся кровью мясо, и живые покуда птицы, беспокойно кудахчущие в корзинах, и визгливые поросята, и телеги с мукой или даже навозом. Шум, толкотня, зазывные крики и дикая смесь ароматов – от шибающего в нос рыбьего смрада до тонкого благоухания заморских специй.

Шут от всего этого совершенно обалдел и, после того как его чуть не затоптал чей-то конь, почел за лучшее присесть на пустой бочонок возле небольшого трактира с неизменной вывеской в виде поросенка. Рядом валялось недоеденное кем-то яблоко, и Шут без лишних колебаний поднял вполне еще аппетитный огрызок. На пробу он оказался так себе – кисловатый, вероятно, потому и выбросили, но приемыш Виртуоза не был избалован сладостями, так что находка пришлась ему по вкусу. Шут уже представлял себе, как будет рассказывать Вейке про этот интересный день. Разумеется, когда она перестанет обижаться, что названый братец удрал один, оставив ее помогать старшим с бесконечными делами по хозяйству.

Люди сновали мимо, порой бросая на него любопытные взгляды: Шут был одет в свое старенькое трико для выступлений. Темно-синяя когда-то ткань вылиняла до голубизны, оборванные края штанин болтались над щиколотками, да и рукава давно не доходили до запястий. Шут в этом костюме не выступал – вытертое на локтях и коленках трико служило ему повседневной одеждой, удобной и для упражнений, и для походов в город. В таком наряде Шут испытывал странную, необъяснимую уверенность, что никто его не обидит. Он был как будто из другого мира. Трико акробата – пусть даже старое и застиранное – облекало его доспехом причастности к чему-то, что было загадочным и привлекательным для обычных людей. К миру артистов. Перекатывая во рту яблочную сердцевинку, он с улыбкой провожал взглядом рыночных зевак, беспечно болтал ногами и щурился от яркого весеннего солнца. Впрочем, было уже почти лето...

– Эй, парень! Хочешь заработать? – Шут понял, что это его окликнули и, обернувшись, увидел тучную хозяйку трактира. Тетка торопливо спускалась с лестницы, по одной переставляя толстые ноги. – Видишь того господина в чудной шапке? Чужестранца? – рука, указавшая на рыночную толпу, была размером с обе Шутовы ноги. – Догони-ка его скорее! И сюда верни! Скажи, он забыл сдачу! Да быстрее же! Уйдет...

Выплюнув в кулак огрызок, Шут сорвался с бочонка и нырнул в человеческий водоворот. Мужчина со странной конической шляпой на голове уже скрылся из виду, но через пару мгновений Шут нагнал его у прилавка с табаком.

– Господин! – Он беззастенчиво схватил мужчину за рукав и вскрикнул от удивления, когда тот обернулся. Чужестранец был темен, как орех, а в руке его сверкнул острый кинжал. Испуганно отшатнувшись, Шут споткнулся и едва не упал. Недожеванная яблочная серединка выскользнула из руки и полетела в рыночную грязь. Хорошо, что смуглая ладонь ухватила мальчишку за плечо, не дав ему и самому растянуться в этом вонючем месиве.

– Просэти, мальчик, – чужак смотрел виновато. В самом деле виновато. – Я привык к опасно. – Шут хлопнул глазами и, сглотнув, кивнул. Взгляд его был прикован к лезвию клинка, который бронзовокожий господин поспешил убрать в ножны. – Не боися. Я не убиваю детей. Что ты хотешь?

– Вас трактирщица звала. – Шут сердито шмыгнул носом, стыдясь своего страха.

– Зачемэ? – чужестранец удивился. У него были яркие живые глаза, длинный нос и черные кучерявые волосы до плеч. Наверное, для своих земель – красавчик, но в Закатном Крае таких всегда побаивались. Непослушным детям говорили, что за дурное поведение их украдут темнолицые южане. Дала с Виртуозом не выдумывали таких баек, зато брат Бареон в монастыре любил стращать маленького найденыша глупыми россказнями про похищенных мальчишек.