Шут. Книга Ii

Часть пятая. Горы Тарон. ГЛАВА 1.

– Обед, ваш милсть. – Железная миска стукнула о деревянный пол повозки, следом возникли кувшин и бутыль с молоком. В голосе говорившего не было почтения. Только легкая, почти беззлобная насмешка. Едва ли эти простолюдины знали, кого везут на самом деле. И едва ли поверили бы, скажи она им.

Нет... ее не обижали. Еда была почти сытной, повозка почти теплой. Но на этом все хорошее и заканчивалось.

Их везли практически без остановок: вставали, только чтобы сменить коней, проверить колесные крепления, подать пленникам еду с дровами для крошечной печки да вынести их поганое ведро...

О, это ведро!

Поначалу омерзительный деревянный сосуд привел Элею в содрогание. Но потом она поняла, что выпускать ее для посещения уборной никто не намерен. Лошадей гнали так, будто бежали от чумы. И днем и ночью. Впрочем, окон в повозке все равно не было – лишь небольшой стеклянный фонарь мотался на крюке у стены. Элея никогда не гасила его, оказаться в темноте казалось ей теперь самым страшным.

Повозка была крошечной: только узкая лежанка вдоль стены, печка и сундук, в котором стояло то самое ведро. Сначала Элея думала, что сойдет с ума в этой темнице, но вскоре поняла, что у нее есть дела и посерьезней – ухаживать за ребенком, которому никто не догадался ни сменной одежды дать, ни соски, ни колыбели. Постель, которую они делили, постоянно оказывалась мокрой. И запах... ужасный запах нечистот... невозможность даже вымыть мальчика толком. Она все же убедила своего надзирателя найти хоть пару пеленок, да только кто бы и где их стирал? А еще приходилось согревать молоко, и соска первые два раза получалась вовсе непригодная. Элея была в отчаянии… Но уже на третьи сутки стала привыкать к этому безумию. За время путешествия с Патриком она поняла, что человек вообще может привыкнуть почти ко всему – к натертым конскими боками бедрам, к бессонным от младенческого крика ночам, к вони немытых тел и колтунам в спутанных волосах.

Она не знала, куда их везут. Не понимала, что происходит. И в первые часы вообще находилась в глубоком оцепенении. Перед глазами все еще стояли страшные картины гибели ее спутников.

Хирга упал беззвучно. Просто осел к ногам Элеи, точно из него разом вынули все косточки. А Кайза рычал диким зверем. Даже после того, как этот верзила в шлеме по самую рукоять вогнал в шамана свой короткий меч. Степной колдун, казалось, не чувствовал боли и все старался дотянуться до врагов...

Элея так ясно запомнила его глаза. В тот миг, когда ее, схватив за руку, поволокли вниз, она вдруг успела разглядеть, что эти глаза полны не злобы и ненависти, а безграничной грусти.

Принцесса из Брингалина понимала: она уже никогда не будет прежней. Как можно улыбаться, как можно радоваться после такого?

Думать о потерях было слишком больно, а не думать – невозможно. Поэтому глухое оцепенение время от времени сменялось неудержимыми слезами, которые рвались наружу вместе с яростными криками. Элея колотила в стены повозки кулаками, пятками и даже поганым ведром, пока оно было пусто. Но на второй день и истерика, и отупение оказались исчерпаны до дна. К тому же несчастный ребенок пугался и плакал. Он пугался всего. И совершенно не выносил, когда его оставляли одного. Стоило только Элее опустить мальчика на лежанку и отойти, как истерика начиналась уже у него. Фарр был слишком большим, чтобы целый день только спать. Он желал находиться на руках, хватать Элею за волосы и требовать внимания. Еще в первые дни, познакомившись с наследником Руальда, она поняла, что мальчишка хоть и милое создание, но вовсе не подарок. Принц умел голосить так громко, что даже возница начинал стучать о крышу повозки.

Элея жалела малыша. Бедняжка слишком долго оставался непонятно где и с кем. Она знала: если детям недодать любви в самом начале, они могут вырасти нервичными и даже жестокими. Особенно если мамочка – дикая степнячка с замашками воровки и великой властительницы. Но Фарр хотя бы не имел ничего против общества Элеи. Наоборот, доверился ей сразу и безоговорочно. Он был такой беспомощный, такой маленький... и в то же время черные тайкурские глаза смотрели на Элею удивительно осмысленно. Словно говорили: «Я все понимаю».

Ей раньше не случалось иметь дела с младенцами. Элея не знала о них почти ничего, и ей не с чем было сравнивать. А потому приходилось самой догадываться, что правильно для них, а что не очень. И почему-то хотелось думать, будто Фарр в самом деле умней и необычней, чем все другие дети его возраста. Элея и сама удивлялась этому, ведь мальчик не был ее ребенком. Хуже того – он был сыном женщины, которая причинила всем столько боли... И все же где-то очень, очень глубоко внутри Элея чувствовала странное необъяснимое родство с этим ребенком.

И ответ она теперь держала не только за себя, а это всегда придавало ей сил. Трудно оставаться в печали, когда рядом с тобой есть кто-то, кому еще хуже. Кто-то, кто зависит от тебя.

Повозка тронулась. Остановка, как обычно, была совсем недолгой – за это время можно вышить только одну крошечную розу... или сменить лошадей да принести пленникам еды перед новым отрезком бесконечной дороги, уводящей все дальше и дальше от Золотой.

«Неужели все дети такие несносные?» – думала Элея, подходя к двери и забирая бутылку с молоком. Ей едва удалось успокоить Фарра после очередного приступа плача, вызванного появлением охранника, и теперь мальчик тихо вздрагивал у нее на плече. Он срывался на крик всякий раз, как только кто-нибудь из этих людей возникал рядом.