Шутка Немезиды

13. Гор

Дробный стук копыт по булыжной мостовой нарушил покой сонных улиц, всполошив разморенных дневной жарой птиц. Отражаясь от каменных домов и оград, он возвращался к источнику, пугая молодую кобылку вороной масти и отдаваясь болезненными толчками в голове приникшего к ее шее всадника.

Бледного вида седок поморщился, стараясь одной рукой прикрыть голову капюшоном серого дорожного плаща, но через некоторое время сдался, махнув рукой на тщетность попыток. Узкие улочки требовали внимания и сосредоточенности, что никак не сочеталось с управлением лошадью одной рукой. Хвала Лигии, что в этот полуденный зной на улочках не было праздно шатающихся жителей, да и торговцы попрятались, чтобы не просиживать зря перед своими лавками.

Тесно прижавшиеся друг к другу дворики были похожи друг на друга, как будто в городе строительством занимался мастер типовой постройки. Особняки скрывались за высокими заборами и только вывески кабаков да разного рода лавки врезались в архитектуру, привнося хоть какое-то разнообразие.

Чертыхнувшись, когда пролетел очередной поворот, всадник сбавил темп, натянув поводья, и уже не спеша, но аккуратно направил лошадь в направлении городских ворот.

- Охота вам в такую жару устраивать конную прогулку, сир, - пожилой стражник кряхтя поднялся из-под навеса, чтобы засвидетельствовать несение службы.

- Дела, - коротко бросил тот и стукнул по бокам лошади, заставляя ее перейти на более быстрый аллюр.

- Кто это? – стражник помоложе, стоявший с другой стороны, проводил взглядом быстро удаляющуюся фигуру.

- Маг это. Маг королевского двора. Не узнал, что ли, как сюда на крыше кареты они влететь изволили?

- Вот это жизнь, - завистливо вздохнул молодой, - сюда верхом на карете, отсюда верхом на лошади, романтика…

- Службу неси, романтик, - буркнул пожилой, возвращаясь под навес от солнца.

«Вот ведь как судьба распорядилась, - думал меж тем Петрович, удерживая вороную, пытающуюся сорваться в галоп, - Горин стал волоком. Хорошо хоть не сусликом или еще каким енотом. Не солидно бы получилось как-то.»

Петрович торопился, но прекрасно понимал, что загнать по жаре лошадь было парой пустяков, а вернуться в королевский замок ему надо было обязательно. Несмотря на то, что все завершилось благополучно, за оставленную там Юлю он переживал. Сейчас она отсыпалась и, скорее всего, сутками сна не обойдется. То состояние, в котором она совершила чудо исцеления, вычерпало ее до дна и еще порядком прихватило авансом из будущего.

В нем она вела странные речи, которые можно было бы назвать бредом, и Петрович, держа ее за руку, не обращал на них внимания, пока Юля не упомянула фамилию Горин. Она даже перешла на язык оставленного в прошлом мира, бормоча что-то про волока и потухший костер. С большим трудом Петровичу удалось расставить на места слова этой шарады и теперь он спешил на встречу, еще до конца не веря словам Юли. «Мало ли что она могла наговорить в таком состоянии, - осаживал он себя, стараясь мыслить трезво, - Может быть, это просто часть ее сумбурных сновидений, которые рождаются произвольно в необузданном сознании и складываются во сне самым нелепым образом?»

Однако какое-то внутреннее чувство подсказывало ему, что эти слова не бред воспаленного мозга и не фантазии разума, отпущенного на волю в сновидениях. «О чем я рассуждаю, если уже решился? Тем более, что к вечеру уже буду знать точно,» - покончил он с сомнениями и погнал лошадь чуть резвее.

Впереди маячил лес, но Петрович считал, что волна вардов уже должна была его миновать, выкатившись к городам Вилье и Нилум. Вот туда соваться точно не стоило. По крайней мере, ближайшее время.

Высокие деревья даровали тенистую прохладу, а заблудившийся в кронах воздух пропитывался тяжелыми запахами разогретой зелени и, не выдержав их груза, время от времени проливался на землю водопадом ниспадающего лесного аромата.

Петровичу нравился лес. Нравилась его спокойная безмятежность и безразличие к мирской суете. От него веяло вечностью, неподвластной суетящимся у его подножья существам. Лошадь, прислушиваясь к чувствам седока, перешла на шаг, давая ему возможность в полной мере насладится красотой первозданной природы.

Дорога, ведущая в столицу, была широка и хорошо натоптана. Обыкновенная грунтовка, без какого-либо покрытия, но, тем не менее, достаточно удобная как для пешеходов, так и для конных повозок. Дожди в этих местах были редкостью, поэтому набитая поверхностная корка еле смачивалась, не пропуская воду дальше себя и не расползаясь по сторонам жидкой грязью.

Копыта лошади мягко ударяли грунт, не нарушая спокойствия раскинувшегося вокруг мира. Петровича удивило отсутствие торгового и прочего люда, вечно снующего по дороге в столицу и обратно. Но не смутило.

Он выкинул из головы местные проблемы и задумался о перипетиях своего нового бытия, убаюканный мерным покачиванием и усыпляющим шелестом леса. В один момент ему показалось, что звук, сливающийся с этим шелестом, не попадает с ним в унисон. Слишком уж он размеренный, а значит искусственный, привнесенный сюда извне.

Он отбросил мысль о вардах, хотя первоначально такая догадка обдала его холодом, а потом бросила в жар. В доносящихся звуках был слышен ритм, чего не могло бы родиться в хаосе перемещения этих созданий.

Скорее, они напоминали движение хорошо слаженной войсковой колонны, что косвенно подтверждал звон металла, вкрадывающийся в глухой мерный топот. Судя по всему, ему навстречу двигался небольшой отряд, отправленный, по-видимому, для зачистки окрестностей столицы от вардов.

Поэтому Петрович вовсе не удивился, когда за очередным поворотом почти лоб в лоб столкнулся с предсказанными войсками. Ошибся он только в их численности. Это был не один отряд, а целый легион.

Впереди шагали знаменосцы с закатанными полотном штандартами, за ними следовали небольшие отряды, собранные в колонну, хвост которой терялся где-то далеко, за следующим лесным поворотом. Ощетинившиеся задранными копьями, отряды напоминали нашествие гигантских ежей, поднятых с привычных мест неведомыми силами.