Шутовской венец

Глава 1. Шут его величества

Аэлло

Мокрая солома противно чавкает под моими стоптанными башмаками. Запах дыма смешивается с чем-то сладковатым — не иначе, воняет моя рубаха, которую я не менял уже боже, сколько? Аэлло, ты опустился. Когда-то ты играл принцев на сцене, теперь — труп под топором.

Трое раскачиваются в такт ветру. Мерно, почти успокаивающе.

Стражник — здоровый детина с лицом, похожим на недопечённый пирог — пихает меня в спину древком копья. Я делаю шаг. Потом второй.

Восемнадцать лет. Восемнадцать лет, Аэлло. И ради чего?

— Да тише вы, — говорю я, не оборачиваясь. Голос звучит устало, будто я сам не уверен, имею ли право просить. — Мы ведь никуда не денемся верно?

Детина молчит. Плохо. Молчание — это когда мозги включаются. Мне нужны те, у кого мозги выключены.

Старика Педро повесили первым — он даже не пискнул. Толстую Дору — второй; она плакала и звала какую-то Герту. Арлекина — третьим. Дурак в дурацком колпаке повис на верёвке, а колпак слетел и теперь валяется в луже.

Теперь ты. Ты не старик, не баба и не шут. Ты — никто. Именно поэтому выживешь. Если, конечно, язык не подведёт.

Пахнет дождём. Это хорошо. В дождь стражники мёрзнут и злятся. Мёрзлый злой человек хочет одного — скорее закончить и сесть у очага. Он будет спешить. А спешка — это ошибки.

— Господин капитан? — зову я, наклоняя голову, делая голос тоньше. Я и так молод, но можно быть совсем ребёнком. — Господин капитан, можно мне

Он оборачивается. Красное лицо. Красные глаза. Пил всю ночь.

Я опускаю взгляд.

— Я просто хочу попросить чтобы верёвку завязали поплотнее, потому что у того, третьего она, кажется, скользкая была

И тут я кричу:

— О, господин, он так долго судорожно дрыгал ногами Зрелище было поистине ужасающим!

Он отшатывается.

— Ты — мычит он.

— Простите, — выдыхаю я. — Я просто я никогда раньше не

И замолкаю посреди фразы. Люди ненавидят паузы.

— Не умирал, — заканчиваю совсем тихо.

Отлично, Аэлло. Ты напугал его — это раз. Вызвал жалость — это два. Показал себя идиотом — это три. Теперь для него ты щенок. Скулящий, мокрый щенок.

А теперь — вопрос. Тот, который ты задашь так, будто ответ тебе безразличен.

— Господин капитан, — я поднимаю глаза (в них — неприличная искренность), — а за что нас? Я просто хочу понять. Чтобы на том свете, если спросят, вы же не подумайте, что я жалуюсь. Это должно быть что-то серьёзное, да? Чтобы сразу вешать?

Он смотрит на меня. Хмурится. Потом переводит взгляд на стражника.

— Труппа бродячих лицедеев, — бросает он через плечо. — Осмеяли его королевскую милость в своей пародии.

Я моргаю.

Что?

Осмеяли. Короля.

И тут до меня доходит. Вчерашняя сценка — та самая, под конец представления, когда мы уже хлебнули кислого вина и решили, что «а почему бы и нет». Про толстого лысого вельможу с короной набекрень. Который кривляется, выпивая из кубка, и требует, чтобы ему кланялись трижды. Зал тогда покатывался со смеху. Попали в десятку.

Капитан отвернулся.

Я смотрю на помост. На мокрое дерево. На пустую петлю. Она качается.

Знаете, в чём секрет? В том, что я действительно боюсь. Этот холод в животе, эта липкая дрожь в пальцах — всё настоящее. Но страх — плохой советчик. Страх заставляет людей цепляться за жизнь. А цепляющийся — тонет. Нужно не цепляться. Нужно танцевать на верёвке так, будто она — твой партнёр в вальсе.

Я делаю шаг на первую ступень.

Солома под ногами скользит — я специально ставлю ногу так, чтобы чуть не упасть. Издаю испуганный выдох. Слышу, как кто-то из зевак смеётся нервным смешком.

— Акробат хренов, — бормочет стражник.

— Господин капитан! — кричу я со второй ступени, делая голос звонким, почти счастливым. — А можно я сам? Надену? Очень интересно, как это ощущается.

Капитан оборачивается. На его лице — недоумение.

А на моём — самая идиотская улыбка.

Люди верят в то, во что хотят верить. А люди хотят верить, что смерть — это не страшно. Сегодня я покажу им, что это так.

Я делаю третий шаг. И тут — не понарошку, не для зрителей — нога едет по мокрому дереву. Я лечу вперёд, ударяюсь коленом о край ступени, падаю в солому. Боль такая, что темнеет в глазах. В лицо летят ошмётки грязи. Я слышу свой собственный — не наигранный — хрип.

— А-а, черт — вырывается само собой.

Палач хватает меня за шиворот, ставит на ноги. Колено пульсирует, и я еле сдерживаюсь, чтобы не завыть.

Вот это, Аэлло, ты не планировал. Молодец. Теперь ты не утончённый акробат, а мокрый кусок мяса, который едва стоит.

— Ничего, — бормочу я, сплёвывая солому. — Главное — финал красивый.

Капитан криво усмехается.

Я поднимаюсь на помост. Дождь наконец начинается — мелкий, холодный.

Верёвка — это совсем не то, чем кажется. Я думал, она будет грубой, как канат на причале. Или мягкой, как мамина лента для волос (которую я, кстати, спёр, но это другая история).

Но она просто есть. Жёсткая, скользкая от дождя, и пахнет — вы не поверите — потом. Чужим потом. Сколькими шеями прошла эта верёвка?

Палач смотрит мне в глаза. Смотрит на узел, как ювелир на поделку.

— Не так туго, — шепчу я. — Мы же не враги.

Он затягивает сильнее.

Прекрасно. Ты хотел эффектной смерти? Получи. Сдохнешь не от разрыва шеи, а от удушья — долго, некрасиво, с высунутым языком и синим лицом.

Я смотрю на трибуну.

Король Зерван.

Боже, какой же он скучающий. Чешет нос — длинным, белым пальцем, будто ковыряет стену. Его величеству надоело. Ему надоело всё: утро, дождь, казни, жизнь. Его советник — сухопарая тень в сером — наклоняется к самому уху и шепчет. Что-то про налоги. Про бунты.

Внизу, в толпе, старуха. У неё корзина с пирожками, прикрытая грязной тряпицей. Она торгуется с тощим мужиком.

— Три медяка, не меньше, — сипит она, не глядя на эшафот. — Моя бабка ещё такие пекла. С луком.