Сиделка для Космического Пирата

Глава 1. Работа мечты

Если вы думаете, что самая опасная профессия на Земле — сапёр или дрессировщик тигров, значит, вы никогда не работали сиделкой у Тихона Степановича.

Меня зовут Варвара Синицына. Мне двадцать девять лет, и десять из них я профессионально нянчу чужих дедушек и бабушек. Я умею измерять давление в полной темноте, на слух отличать настоящий сердечный приступ от «мне скучно, посиди со мной» и находить спрятанный под матрасом коньяк по одному только виноватому выражению лица. Начальница агентства «Добрые руки» говорит, что у меня дар. Я считаю, что у меня просто отсутствует инстинкт самосохранения.

Иначе я бы ни за что не взялась за этот заказ.

— Лёгкий случай! — уверяла Алла Борисовна, старательно глядя мимо меня. — Одинокий дедушка, домик за городом, воздух свежайший. Оплата тройная.

— А почему тройная?

— Потому что воздух о-о-очень свежий.

О том, что до меня из этого домика сбежали три сиделки — одна, между прочим, с формулировкой «по религиозным соображениям», — я узнала уже на месте. От соседки Зинаиды, которая перегнулась через забор и трагическим шёпотом сообщила:

— Девонька, беги, пока цела. Дед — колдун. У него огурцы в декабре зреют. И светятся!

Огурцы действительно светились. Мягким таким, уютным зеленоватым светом, как ночник. Ещё во дворе стояли четыре самодельные антенны, флюгер в виде осьминога и теплица, гудевшая по ночам, как трансформаторная будка. Но за десять лет работы я видала и не такое. Дед Игнат, царствие ему небесное, прятал сигареты в аккордеоне и один раз чуть не сыграл на них «Прощание славянки». Баба Клава «умирала» каждый вторник ровно к началу сериала и воскресала к рекламе. Так что светящиеся огурцы меня не смутили. Зря, конечно.

Сам Тихон Степанович оказался жилистым, бодрым дедом лет восьмидесяти, с роскошными седыми бровями, шкиперской бородкой и одним стеклянным глазом. Настоящий глаз смотрел на мир с ехидным прищуром, стеклянный — с философским равнодушием.

— Сиделка, значит, — сказал он, оглядев меня с ног до головы. — Борщ варить умеешь?

— Умею.

— Компот?

— Из сухофруктов, из свежих ягод и антикризисный — из того, что нашлось.

Дед одобрительно крякнул.

— Годишься. Предыдущая девица пыталась кормить меня смузи. — Слово «смузи» он произнёс так, как другие произносят «государственная измена». — Правила у меня простые, Варвара. Первое: глаз мой не трогать.

— Который? — на всякий случай уточнила я.

— Стеклянный, разумеется! На ночь я кладу его в стакан, стакан ставлю на комод. Протирать — только вот этой тряпочкой, дышать на него запрещаю. Это, чтоб ты знала, не глаз, а произведение искусства.

— Хорошо. Второе правило?

— Если ночью постучат в дверь — не открывать. Особенно если будут вежливо просить.

— А если невежливо?

— Тем более. Третье: компот в этом доме — святое. И четвёртое... — Он подумал. — Четвёртое я тебе потом скажу. Когда пойму, можно ли тебе доверять.

Так началась моя новая работа. Скажу честно: несмотря на странности, Тихон Степанович мне понравился. Давление у него было как у космонавта, аппетит как у роты солдат, а характер... ну, характер как характер. Бывало хуже. Правда он еще пел огурцам, но об этом позже.

Странности, впрочем, накапливались.

Каждый вечер, ровно в девять, дед выходил на крыльцо с подзорной трубой и внимательно осматривал небо. Не луну, не звёзды в романтическом смысле — а именно осматривал, методично, по квадратам, как пограничник.

— Красиво? — как-то спросила я.

— Подозрительно, — ответил дед.

Раз в неделю он открывал несгораемый сейф в чулане и пересчитывал коллекцию «метеоритов» — тусклых камешков, которые при выключенном свете переливались всеми цветами радуги. Один раз я застала его за тем, что он грозил кулаком потолку и кричал: «Не дождётесь!» Потолок молчал. Дед выглядел удовлетворённым, будто выиграл спор.

В моей рабочей тетрадочке появлялись записи: «Разговаривает с потолком. Уточнить у врача». «Называет соседского кота "шпионом" — впрочем, кот и правда мерзавец». «Просил добавить в компот "звёздной пыли", получил корицу, остался доволен».

А ещё Тихон Степанович рассказывал сказки. Вечерами, за компотом, он усаживался в кресло и заводил истории — про моря, которых нет на карте, про острова, что прячутся за туманом, про капитана, который спрятал самое дорогое там, где «сходятся три красных маяка и поёт синий кит». Рассказчик он был потрясающий. Я слушала, раскрыв рот, и не знала тогда, что каждое слово в этих сказках однажды спасёт нам всем жизнь.

В тот последний земной вечер дед был беспокойным. Трижды проверил замки, дважды — небо, потом полез на крышу и час возился там с сооружением из старой кастрюли, вилок и куска фольги.

— Тихон Степанович, слезайте! — взывала я снизу. — Давление же!

— Давление, Варечка, у нас у всех скоро подскочит, — загадочно ответил дед, спускаясь. Он посмотрел на меня сверху вниз, с лестницы, и вдруг сказал совершенно серьёзно: — Запомни. Если за мной придут — глаз не отдавай. Никому. Поняла?

— Поняла, — вздохнула я и записала в тетрадочку: «Усиление тревожности. Обязательно показать врачу».

Врач был далеко. А небо над домом в эту секунду коротко мигнуло зелёным, как будто кто-то наверху щёлкнул выключателем.

— Показалось, — сказала я себе.

Это была моя последняя спокойная мысль в двадцать первом веке.