Сила безмолвной. Книга 1

Глава 8. Найденная вновь потерялась

«В тёмные времена даже малейшая искра способна зажечь пламя перемен».

(заповеди храма Солнца)

________________________________

Я не хочу. Я не хочу, но пламя рвётся из моих рук, облизывает пальцы, обвивает запястья, как голодный зверь. Оно просит ещё. Оно требует. Я касаюсь стены — огонь жадно пожирает её, разнося по воздуху запах гари. Люди бегут, кричат. Я слышу их голоса, но не могу разобрать слов — они утопают в рёве огня.

Я пытаюсь спрятать руки, но они — факелы. Сжимаю кулаки, но жар прорывается сквозь кожу, прожигает меня изнутри. Мои ноги пылают, волосы вспыхивают, превращая меня в живую огненную статую. Ветер несёт искры, и город вокруг меня рушится, подчиняясь огненной воле.

Я кричу, но из горла вырывается только пламя.

________________________________

Сегодня во сне я видела пламя безумия. Оно бесновалось, но не снаружи меня. Я была этим огнём, я была помешанной. И я не понимала, что страшнее — этот сон или те, что были до. В тех я была жертвой, всегда в борьбе. Кто-то меня ловил, хотел сломить, вырвать сердце. Но в этом я сама стала той, кто разрушает, той, кто не может себя контролировать. Что я могу сделать сама? Неужели могу до такого дойти? Если от других убежать можно, то от себя… никуда не денешься. Что делать, если я сама стану угрозой? А что если… я уже угроза?..

— Ясна, — ко мне подсела Вера Андреевна, — пора вставать. Да, ты опять видела страшный сон. Но это не реальность, а в реальности нам пора собираться.

Я как в тумане смотрела на неё, пытаясь сосредоточиться, но не могла стереть ощущения огня, бушевавшего внутри меня. Это было не пламя, которое можно погасить, не огонь созидания, а то, от чего теряешь контроль, то, что захватывает целиком.

Вера Андреевна поняла, что я не понимаю её. Подтянула меня за локоть, помогая встать.

— Всё будет хорошо, милочка! Верь мне. Любой страшный сон заканчивается.

А Вера Андреевна уже говорила мне, что нужно сделать. Я, как могла, помогала ей. Это «как могла» означало, что я смотрела на бабушку глазами преданной собаки и выполняла всё, что она мне говорила для доказательств. Старушка оказалась бойкой. Рано её списали со счетов. Ей ещё восьмидесяти не было, только семьдесят девять. И попала она в больницу из-за сердечного приступа после её увольнения из школы, где она проработала всю жизнь. Её детьми были ученики, своими она так и не обзавелась, поэтому, когда её уволили, то она решила, что не нужна этому миру.

С приходом в её жизнь меня всё изменилось. Вера Андреевна поняла, что умирать ей рано — ещё внучку на ноги ставить, правнучку нянчить. Да-да, она меня записала во внучки и относилась ко мне, как к родной — учила всему, будто маленькую. А я впитывала, как губка — мне в этом мире предстояло жить, а, значит, самое то — узнавать нравы местных.

Удивительно, но в общении с Верой Андреевной совершенно не мешало моё молчание. Учительница, которая посвятила профессии всю свою жизнь, не могла стать бывшей. И ей было самое то, когда на неё смотрели, молча — значит, хотят слушать, значит, интересно! И она говорила, практически не останавливаясь. А мне было, действительно, интересно. Вера Андреевна стала кладезем информации и подарком судьбы для молчащей молодой женщины, то есть меня.

Бабуля без проблем подняла свои связи — всё-таки она выпестовала множество учеников, и дети её искренне любили за справедливость, умение изложить простыми словами сложное и доброту. Просить что-то для себя она бы никогда не стала — не позволяла гордость, а вот ради других Вера Андреевна не останавливалась ни перед чем, если считала, что так будет правильно. С несправедливостью же она боролась нещадно всегда и везде.

Поэтому сейчас она боролась за меня и моего ребёнка, считая, что несправедливо запихивать нас в места, напоминающие места лишения свободы, где не будет нормальной жизни, где от будущего нечего ждать милостей и где мечтают о смерти.

Конечно, новая миссия Веры Андреевны увенчалась успехом. Пара высокопоставленных лиц приняли живое участие в этом деле.

И, о, цветущая земля, первого февраля двери больницы распахнулись, и я впервые за долгих три месяца вдохнула свежий воздух. Голова закружилась, меня покачнуло, но Вера Андреевна была рядом и удержала меня за локоть:

— Да-да, Ясна, милочка, я тебя прекрасно понимаю. В таких условиях здоровый заболеет. Какая же духота у них, а окна строжайше открывать запрещено. Я бы навела порядок, конечно, но была занята другим, — она лучезарно улыбнулась. — Тобой!

И я, приходя в себя, улыбнулась в ответ. Как же холодно! Будто выключили солнце — я посмотрела в небо. Нет, горит. Но почему тогда? Не зря меня одевала Вера Андреевна, а я ещё пыталась спорить, желая наконец-то надеть свою одежду. Мне вернули нехитрые пожитки, с которыми я поступила в больницу. Зелёное платье сейчас казалось серым, изорванное и грязное, но такое родное, последняя ниточка, связующая с моим миром. Как же я хотела надеть его! Ведь оно сплетено магией Древнего леса Слов Любви. Но Вера Андреевна не дала:

— Ясна, милочка, на дворе зима! Я удивляюсь, как ты в нём в конце октября ходила. Тебя выставили из дома почти голой, — это был не вопрос, утверждение.

И я понурилась: так и было, меня выставили из дома. В общем, вместо любимого платья на меня надевали и надевали. Вера Андреевна ещё описывала каждую деталь туалета: