Сила безмолвной. Книга 1

Глава 4. Тьма отпускает меня

«Чтобы понять чужой мир, сперва пойми свой собственный».

(мудрость живых Источников)

Тьмы становилось всё меньше. Я реже видела пугающие образы, которые тянули в бездну.

Хоть и здесь я была в ловушке под названием «больница». Меня не выпускали. Хотя без помощи я бы не добралась ни до земли, ни до деревьев.

Я держалась за воспоминания о своём мире, старалась собрать себя по кусочкам и не поддаться тьме. Даже малейший порывы сожалений, тревоги, замешательства, неуверенности, страха старалась гасить – слишком отчётливо ощущала, что внутри меня тьма рвётся наружу.

Она не уходила. Только ненадолго отпускала, когда я была полностью в этом мире. Может, потому что здесь не было магии? Это удручало и одновременно приносило облегчение.

А ещё я старалась отпустить ненависть. Она тоже сродни тьме.

Драконы знали её силу. Они ненавидели наш мир, потому что не были тут рождены. Их ссылали сюда, как в тюрьму, но никто не интересовался, чем они у нас занимались. А они взращивали свою ненависть, тщательно кормили её, ведь именно она давала им силу.

Их магия была другой, чем у ведьм нашего мира. В ней не было гармонии, только ярость, злость, желание уничтожать. Каждый дракон перед смертью отдавал свою силу победителю. Поэтому их войны не прекращались, жестокость росла, а наш мир, некогда цветущий, превращался в выжженную, опасную землю.

И ещё… драконы обожали повелевать.

Я это узнала в десять лет и злилась на несправедливость правителей драконьих планет, которые губили наши Цветущие Земли, высылая сюда провинившихся. Эти пришлые создания, которых мы не ждали, даже переименовали нашу планету и называли её миром Выжженных земель. Да, они делали её именно такой.

В двенадцать лет я смирилась с этим, стараясь не ненавидеть драконов, ведь ведьмы теряют силу от ненависти. В восемнадцать встретила Диамитрия и удивилась, что он другой, не как все драконы. В девятнадцать ненависть к драконам всё же вспыхнула, потому что красный дракон Астиан убил мою семью. Тогда Диамитрий спас меня, ведь я хотела умереть. В двадцать лет я уже любила его без памяти. Мы поженились, как только смогли. Тогда мне было двадцать один, и казалось, вся жизнь впереди. Сейчас мне двадцать шесть — и кажется, она уже позади.

— Она снова улыбается во сне, — женский голос звучал где-то рядом, но приглушённо, словно меня не хотели будить. Но я и не спала — я вспоминала.

— Ага, а потом приборы сходят с ума, — мужской бас сквозил недовольством. — Ну, ничего… скоро переведём в обычную палату. Её показатели выравниваются. Она всё больше в сознании. Оклемалась.

— Вот уж никто не ожидал, — сказала женщина и спросила. — Думаете, ведьмы существуют?

— Если бы ты спросил меня об этом неделю назад, я бы засмеялся. Но теперь… я вижу лес, чувствую его дыхание, словно он живой.

— Во снах?

— Угу.

Я хотела сказать им, что лес и есть живой. Что каждый лист, каждая травинка — это часть нас. Меня и моих сестёр, которых звали ведьмами, потому что мы были ведающими матерями всего мира вокруг. Мы не рождали детей, как люди. Ведь весь мир был нашим дитя. Мы заботились о нём, оберегали. И нас питала эта любовь, она даровала и силу, и магию.

Женский голос стал ещё тише:

— Я видела её во сне ведьмой леса…

О, знала бы она, как права! Я была ведьмой древнего леса Слов Любви. Он давал силу каждой из нас. Четыре стихии давали магию ведьмам: леса, вода, воздух, земля. Когда одна из нас умирала, её сила возвращалась к своей стихии, растворяясь в корнях, волнах, земле, ветрах.

— А что, если ведьмы питаются любовью? — задумчиво протянула женщина, когда не получила реакцию врача на свой сон.

— Тогда наша пациентка теряет её. Хватит ненужных разговор! — оборвал медсестру врач.

Меня пробрал озноб. Я теряю любовь? Я искала опору, за что держаться, когда внутри всё норовило взорваться. Ведь меня хотел убить Дий… и в этом виноват Астиан!

Но у меня получалось выныривать из сжигающих мыслей, и час от часу становилось легче.

Сейчас зашёл врач. Я привычно вслушалась в разговор.

— Ну что, у нас тут прогресс, — он пробежался глазами по записям. — Состояние стабильное, анализы в норме. Можно переводить в палату.

Шорох бумаги, щелчок ручки. Он что-то записывал.

— Вы уверены? — в голосе медсестры звучало сомнение. — Показатели ещё скачут.

— Они с первого дня странные, — отмахнулся врач. — Но она явно идёт на поправку. Вон, даже кивает, когда спрашиваешь. Только не говорит почему-то.

Медсестра кивнул:

— Хорошо, я подготовлю документы.

Я обрадовалась. Значит, выжила. Боль всё меньше сковывала тело, руки уже подчинялись. Я могла сидеть, вставать, даже есть с ложки, а не через трубку. Только голос… голос всё ещё оставался запертым внутри.

— Она всё слышит и понимает, — сказал врач.

Но медсестра нахмурилась:

— Такое ощущение, что мы для неё говорим на чужом языке.