Сила рода: от дедова дар

Глава 1. Белая ворона

Сон всегда приходил одинаково. Сначала — запах.

Пахло дымом. Не едким, не пожарным — сухим, старым, как зола в кострище, которое не разжигали уже много лет. Запах являлся первым, ещё до того, как темнота под веками начинала обретать очертания. А следом — чувство высоты. Острое, захватывающее дух, от которого желудок подпрыгивал к горлу.

Она висела в воздухе, раскинув руки. Ветер холодил кожу, забирался под рубаху, путал волосы. Внизу, насколько хватало глаз, темнел лес. Верхушки елей протыкали туман, точно зубья гребня — спутанные пряди. А где-то далеко, на самой границе слышимости, бил колокол. Медленно. Тяжело. Раз в минуту.

Она знала этот колокол. Он висел на столбе возле старого капища, на краю родовых земель. В него били, только когда кто-то умирал.

Но во сне никто не умирал. Во сне она падала.

Падение было странным — медленным, как сквозь воду. Земля приближалась не спеша, будто давая рассмотреть каждую деталь. Изломанную ветку сосны. Припорошённую снегом поляну. Следы на опушке — волчьи? собачьи? Она знала: нужно сложить крылья, упасть камнем вниз, ударить когтями в добычу. Но крыльев не было. Только руки. Обычные, человеческие, неловко растопыренные в стороны.

И голос. Всегда один и тот же. Он звучал не снаружи — внутри, в костях, в позвоночнике, в самом центре тела. Голос был низким, утробным, нечеловеческим. Он повторял одно и то же слово. Всегда одно.

«Пора».

Ярослава проснулась с колотящимся сердцем и солёным привкусом на губах. Уставилась в потолок — в знакомые трещины на побелке. Досчитала до десяти. До двадцати. За окном занимался серый рассвет, и в его скупом свете всё становилось обычным: комната, сундук с облупившейся краской, кувшин с водой на лавке, её собственные руки поверх одеяла.

Она поднесла ладонь к глазам. Пальцы дрожали.

Снова этот сон. Четвёртый раз за последние дни.

Ярослава села, спустила ноги на холодный пол, нащупала обувку. Машинально потянулась к гребню — и замерла.

На подушке, в ямке от её головы, лежало перо. Крупное, с серым пухом у основания, чуть изогнутое на конце. Не куриное. Не гусиное. И даже не голубиное.

Она взяла его. Перо было прохладным и пахло сухой травой.

Ярослава подошла к окну, отодвинула занавеску. За мутным стеклом стелился туман — густой, молочный, он скрадывал очертания деревьев, делал знакомый сад похожим на дно затонувшего озера. Голые ветки яблонь тянулись к небу, как руки. Было тихо — только капли с крыши размеренно били по отливу.

Она покрутила перо в пальцах и бросила на подоконник. Мало ли. Может, сквозняком занесло. Может, птица какая залетела. Всякое бывает.

Но когда она натягивала сарафан и затягивала пояс, её взгляд упал на стену. На тень за спиной. И ей показалось — всего на миг, не больше, — что тень шевельнулась не так, как она сама. Чуть медленнее. Чуть шире в плечах.

Ярослава резко обернулась.

Никого.

Только серый свет из окна и бесконечный, монотонный стук капель.

Утро в тереме начиналось с поклонов.

Мать требовала, чтобы все домочадцы собирались в трапезной ровно в семь. Опаздывать запрещалось: бабка-старейшина, хранительница рода, говорила, что род, не блюдущий порядка, теряет силу. Ярослава не спорила. Она вообще давно ни с кем не спорила.

Она спустилась по лестнице, ведя ладонью по перилам. Дерево было холодным, гладко отполированным — не столько руками, сколько временем. Терем ветшал медленно, но заметно: где штукатурка пошла паутиной трещин, где резные наличники потемнели от копоти лучин и свечей, а половицы в парадном зале протёрлись ровно посередине — там, где ходили уже три поколения.

Со стен смотрели пращуры. Их портретов не писали — вместо картин висели резные деревянные панно с ликами, тёмные от времени и воска. Мужчины с тяжёлыми подбородками и суровыми бровями. Женщины в высоких головных уборах, с плотно сжатыми губами. Все — с одинаковыми фамильными скулами. Все — с одинаковым взглядом: испытующим, строгим, ничего не прощающим.

Ярослава старалась не смотреть на них. Особенно на деда Всеслава — тот, что висел на повороте лестницы. Про него говорили разное. Будто у него был дар. Настоящий, мужской, воинский. Будто он одним взглядом мог остановить врага. Будто в последнем бою он не проиграл — а просто устал.

Будто, будто, будто.

Теперь он просто висел на стене — тёмный лик, потрескавшееся дерево, глаза, которые, казалось, следили за каждым, кто проходил мимо.

В трапезной уже собрались. Мать сидела во главе стола — прямая, как струна, и перебирала чётки из тёмного дерева. Не молилась — просто занимала руки. Кузины, Вера и Лиза, шушукались у окна, склонив друг к другу светлые головы. Отец стоял у печи, заложив руки за спину, и смотрел на огонь. Он всегда смотрел на огонь.

Когда Ярослава вошла, Вера подняла голову и улыбнулась — вежливо, холодно, как улыбаются не сестре, а дальней родственнице.

— Ты опоздала, Слава.

— Ещё нет.

— Колокол сломался, — подала голос Лиза. — Вчера вечером верёвка оборвалась. Кто-то, — она выдержала паузу, многозначительную, — дверью хлопнул так, что побелка посыпалась.