Симфония Любви для скрипки с оркестром

Глава тринадцатая

Вспоминать о своём детстве Глеб не любил и никогда никому о нём не рассказывал. Порой ему казалось, что у него вообще не было детства. Единственное, что он хорошо запомнил с той давней поры - это страх. Будучи ещё совсем маленьким мальчиком, он уже понимал, что никому в этой жизни не нужен и никто его не любит. Чуть что не так - его грозились отдать в детский дом, а один из его дядюшек, не просыхавший от браги и самогона, и вовсе пообещал утопить его в огромной бочке с дождевой водой, если он будет путаться у него под ногами.

Своего отца Глеб не знал, - тот бесследно исчез из его жизни ещё до его рождения. С матерью ему тоже не повезло, поскольку вся её заслуга была лишь в том, что она умудрилась его родить, да ещё не где нибудь, а в цирке-шапито, прямо во время представления. Будучи на сносях, она так захотела посмотреть выступление заезжих трюкачей-мотоциклистов, что отправилась в цирк, даже не подумав о том, чем это может закончиться. Вскоре после рождения Глеба она помахала всем ручкой и уехала с каким-то подозрительным типом, похожим на уголовника, в неизвестном направлении, оставив новорожденного сынишку на попечении своей матери.

Глебу не было и двух месяцев, когда он сильно простудился и попал в больницу с двусторонним воспалением лёгких. Никакой надежды на то, что малыш выживет, не было. Но, видимо, у Бога были на его счёт свои планы...

До девяти лет Глеб жил у бабушки, у которой своих было "семеро по лавкам". Надежда Емельяновна была женщиной малограмотной, зато чертовски практичной и хозяйственной. Вся большая семья держалась на ней. Её муж, красивый и видный, но совершенно не приспособленный к семейной жизни мужчина с претензией на дворянское происхождение, любитель женщин, вина и классических французских романов, считал ниже своего достоинства заниматься воспитанием детей и ведением домашнего хозяйства. Правда, для Глеба этот "дворянин" сделал исключение: видя, что мальчишка растёт смышлёным, он, будучи неплохим столяром, начал понемногу обучать его столярному мастерству. Наверное, свою роль в таком благожелательном отношении к внуку сыграло и то, что Глеба записали на его фамилию и дали его отчество.

Понимая, что помощи ждать неоткуда и не от кого, Надежда Емельяновна крутилась, как белка в колесе. Соседи за глаза называли её "Мадам куплю-продам", но в общении с ней всегда были обходительными и приветливыми: никому не хотелось попасть под её острый язычок, ибо никаких авторитетов она не признавала и, если что было не по ней, могла любого, не взирая на должности и ранги, поставить на место или послать куда подальше. Любила ли она Глеба? Любила по-своему, но больше, наверное, жалела. Она прекрасно понимала, что если она от него откажется, то он просто не выживет.
Внука она воспитывала в строгости, шалостей не поощряла, а когда кто-то упрекал её в том, что она слишком строга с ним, и говорил, что у неё нет сердца, она отвечала: "Зато мозги у меня на месте! Я хочу чтобы он вырос мужиком, а не бабой!" Впрочем, какое там воспитание... В основном всё сводилось к тому, чтобы накормить и одеть мальчонку. Настоящим воспитателем была улица с её волчьими законами, и Глебу, чтобы выжить, нужно было научиться соблюдать эти законы. Чтобы уметь за себя постоять, Глеб записался в секцию бокса, и уже через несколько месяцев добился таких отличных результатов, что завоевал немалый авторитет среди дворовых мальчишек. Но как всё это было ему чуждо! Его нежная и ранимая душа противилась любой грубости и несправедливости, а отсутствие в его жизни друга или хотя бы доброго приятеля, которому он мог бы доверить свои сокровенные мечты и тайны, приводило его в отчаяние. А мечтал он только об одном - стать художником.
Страсть к рисованию проснулась в нём рано, едва он научился ходить и разговаривать. Рисовал он везде, где попало и на чём попало. И если поначалу это были нелепые детские каракули, то чем старше он становился, тем интереснее и содержательнее становились его рисунки. Школьная учительница Глеба обратила на это внимание, и как-то сказала Надежде Емельяновне: "Ваш внук очень талантливый, из него может получится замечательный художник!" На что та ответила: "На мазне много не заработаешь! Профессию надо выбирать такую, чтобы живая копейка всегда в кармане водилась. Столяром будет, как дед, или на шофёра выучится". Правда, краски и альбом для рисования после разговора с учительницей она Глебу всё же купила, но предупредила, что никаких денег на кино он в течение месяца не получит.

Всё шло своим чередом, пока однажды, холодным декабрьским утром, - Глеб учился тогда в третьем классе - бабушка не сообщила ему неожиданную новость...

Где-то вдалеке, на той стороне оврага, громко залаяла собака, и Глеб проснулся. Впрочем, проснулся он не от собачьего лая, а от манящих запахов, доносившихся с кухни. Бабушка жарила драники с салом и луком. "Вставай, маленький лежебока, - донёсся до него голос Надежды Емельяновны , - я тебе твоих любимых драничков нажарила". Глеб насторожился, - слишком уж медовым показался ему бабушкин голос. Такое случалось крайне редко и, как правило, не сулило ему ничего хорошего.

Пока он уплетал за обе щеки драники, запивая их молоком, Надежда Емельяновна, переминаясь с ноги на ногу, что-то судорожно теребила в кармане своего цветастого фланелевого халата.

- Потолковать надо, внучек. Тут такое дело... Ты ведь помнишь свою маму, правда?

- Какую ещё маму? Ты моя мама, другой у меня нет.

- Я твоя бабушка, Глебушек, а твоя мама - Рита.

- А чего это ты вдруг про неё вспомнила? - Глеб вопросительно посмотрел на бабушку.

- Письмо от неё пришло. Пишет, что в её жизни произошли большие изменения...

- А какое мне дело до её жизни? Она ведь не интересовалась моей жизнью все эти годы.

- Так-то оно так, - Надежда Емельяновна, тяжело вздохнув, обняла внука, - но ты сам пойми, дороженький мой, старая я уже стала, здоровья нет никакого, и один бог знает сколько я ещё протяну. Если в один прекрасный день я окочурюсь, ты без меня пропадёшь. Никому ты тут, в этом сумасшедшем доме, кроме меня не нужен, и как только меня не станет, тебя вышвырнут отсюда в два счёта, я ещё остыть не успею.

Глеб и сам прекрасно энал, что именно так всё и будет, но боялся даже думать об этом. Он не мог себе представить, что однажды настанет день, когда бабушки не будет рядом.

- И какие такие изменения произошли в её жизни?

- А ты вот на-ка, сам почитай, грамотный небось, что я тебе пересказывать буду... - ответила Надежда Емельяновна, и протянула внуку увесистый конверт.

Письмо было большое, на восьми страницах. Из него Глеб узнал, что его мать, несколько лет отбывавшая срок в колонии за какие-то финансовые махинации, в прошлом году освободилась, и, если верить её словам, решила начать новую жизнь. Не так давно она вышла замуж за мужчину на семь лет младше её, и они переехали в Латвию, в небольшой приморский городок Лиепаю, где живут родители новоиспечённого мужа. Рита с таким восторгом рассказывала о своей новой жизни, что Глеб, неожиданно для себя, даже порадовался за неё, хотя, по правде говоря, бытовые подробности жизни матери его мало интересовали. Зато её рассказ о море, которое Глеб видел только на картинках и по телевизору, произвёл на него такое сильное впечатление, что он тут же загорелся мечтой поскорее увидеть его воочию. В конце письма Рита написала, что очень хочет увидеть Глеба, чувствует себя перед ним ужасно виноватой, и попытается сделать всё, чтобы загладить перед ним свою вину...

- Ты хочешь отправить меня к Рите? - спросил Глеб, хотя и без её ответа знал, что она давно уже всё решила, и спорить с ней бесполезно.

- Ну, а почему бы тебе и не поехать? А вдруг тебе у них понравится? Да и потом, если уж тебе там будет плохо, ты сможешь вернуться ко мне, я ведь от тебя не отказываюсь.

- И когда мы поедем?

- А вот, на днях и поедем, пока в школе каникулы, и до начала новой четверти ты успеешь немного освоиться на новом месте.

"Значит, у меня в запасе есть ещё несколько дней, и я успею попрощаться со своими приятелями и, самое главное - с местами, дорогими моему сердцу": с грустью подумал Глеб.
Единственное, что в оставшиеся до отъезда дни помогало Глебу справляться с горечью предстоящей разлуки с домом, в котором прошло его детство, - это мысль о том, что совсем скоро он увидит море...

- Не думал, что у тебя было такое незавидное детство, - с сожалением произнёс Флориан. - Я запомнил тебя весёлым и жизнерадостным, но, оказывается, веселья в твоей жизни в те времена было мало.

- О, это были ещё цветочки, Флориан, ягодки ждали меня впереди... Как-нибудь я расскажу тебе о своей жизни с матерью и отчимом, сейчас просто не хочется тратить на это время. Расскажи лучше о себе. Я часто вспоминал тебя и, признаюсь, очень жалел, что ты приезжал в Лиепаю только летом, и мы виделись так редко. В летние месяцы я подрабатывал на рыбоконсервном комбинате, сильно уставал, и после работы мне хотелось только одного - поскорее добраться до кровати.

- Да мне особо и рассказывать-то нечего. После окончания школы поступил в консерваторию, успешно окончил, а сейчас думаю о том, как устраивать свою дальнейшую жизнь...

- Алесь Романович говорил, что ты победил на престижном конкурсе в Австрии...

- Да, но победа на конкурсе - это всего лишь очередная жизненная ступенька, преодоление которой не даёт никаких гарантий на безоблачное будущее. Чтобы чего-то добиться, предстоит работать не покладая рук.

- Сегодня я слышал твою игру... В свои двадцать пять лет ты уже достиг небывалых высот, а учитывая, что впереди у тебя ещё практически целая жизнь, не побоюсь сказать, что ты станешь одним из величайших скрипачей мира.

- Я буду стараться, - рассмеялся Флориан. - Ну а ты, что привело тебя в Жураны, скажи? И вообще, чем конкретно ты сейчас занимаешься? Алесь Романович сказал, что ты перестал рисовать пейзажи, и переключился на иконы.

- Мне позвонил Алесь Романович, и сказал, что в местном храме намечается серьёзная реставрация, и я мог бы заняться восстановлением старинных фресок на стенах и потолке. А вообще-то я преподаю рисование в культпросвете... Учу студентов рисовать... - Глеб достал из большой папки для эскизов несколько листов ватмана, на которых были изображены фигуры каких-то святых. - Вот, взгляни...

Флориан стал с интересом рассматривать рисунки, отметив про себя, что сделаны они с большим мастерством и безукоризненным художественным вкусом.

- Мне нравятся твои рисунки, Глеб. Они живые и наполнены светом. Тебе удаётся заглянуть в душу к тем, кого ты рисуешь. А с чего началось твоё увлечение религиозной тематикой? Была же какая-то причина?

- Спустя несколько дней после того, как я узнал о своей болезни, мне приснился молодой мужчина в монашеской мантии. Каким-то невероятным образом он оказался в моей комнате, и, прежде чем я успел поинтересоваться, кто он и как попал сюда, он подошёл ко мне, и, положив руку мне на голову, сказал: "Не печалься о своей болезни, Глеб. Господь милостив, и если ты доверишься ему, и отдашь свою жизнь в его руки, он исцелит тебя, и ты станешь талантливым художником-иконописцем".

Флориан не верил своим ушам. Неужели Глебу приснился тот самый монах, что и ему? Глеб достал из папки небольшой рисунок, и протянул его Флориану:

- Утром, проснувшись, я нарисовал по памяти портрет приснившегося мне мужчины. Посмотри...

Взглянув на портрет, Флориан онемел от неожиданности: с портрета на него смотрел Себастьян. В том, что это был именно он, Флориан ничуть не сомневался, ведь монах, изображённый на портрете, как две капли воды был похож на мужчину, который указал Флориану дорогу, приведшую его в Жураны.

Конец первой части