Симфония тишины

Глава 16: Погружение в работу

Зима ворвалась в город резко и бесповоротно, засыпав улицы колким снегом, который под ногами прохожих скрипел, как наждачная бумага. Для Анны этот скрип стал саундтреком нового этапа её жизни — этапа Великого Погружения. Решение было простым и безжалостным: если чувства причиняют боль, их нужно затопить в работе. До основанья. А затем — выстроить новое.

Разговор в кабинете Олега Сергеевича, закончившийся тем самым болезненным отступлением, стал водоразделом. Вместо того чтобы гонять по кругу его слова («светлый человек», «иногда глядя на вас»), Анна взяла его же совет на вооружение. Она расширила поле исследования. Через бабушку Лидию, у которой были связи во всех мыслимых сообществах, она нашла ещё троих детей с нарушением зрения, готовых заниматься вокалом. Её «студия» теперь ютилась в небольшом свободном классе музыкальной школы по соседству с колледжем, куда её пускали по вечерам за символическую плату.

Максим, видя её одержимость, мобилизовал своего друга-программиста. Тот, вдохновлённый (или запуганный) её идеями, создал прототип программы. Это было чудо: Анна играла ноту на синтезаторе, а на планшете, подключённом по Bluetooth, возникала вибрирующая цветная волна определённой формы и интенсивности. Ребёнок, положив руку на экран, мог «увидеть» звук кожей, почувствовать его высоту и силу. Это был прорыв. Анна назвала программу «Цветной слух», хоть сама цвета и не видела.

Работа с детьми была и терапией, и пыткой одновременно. Десятилетний Ярослав, потерявший зрение после травмы, сначала только рыдал от злости, отказывался издавать звуки. Анна не уговаривала. Она садилась рядом и просто пела. Тихо, без слов, просто тянула одну ноту. Потом брала его руку и прикладывала к своему горлу, чтобы он почувствовал вибрацию. Через неделю он выдал первый, дрожащий, но чистый звук. Его мама плакала в коридоре, а Анна чувствовала в груди что-то острое и гордое, сильнее любой симпатии от преподавателя.

Были и провалы. Девочка Алина, с рождения незрячая, не могла понять, что такое «спеть громче». Для неё мир звуков не имел градаций «близко-далеко» или «тихо-громко» в привычном нам смысле. Анна билась над этой задачей неделями, пока не придумала использовать… воздушный шарик. Она вкладывала его в руку девочке, пела тихо — шарик почти не шевелился. Потом пела forte — шарик надувался, вибрировал, чуть не вырывался. Алина засмеялась. Она поняла. Это был триумф.

По вечерам Анна корпела над брайлевским текстом диплома. Он рос, как живой организм. Каждое наблюдение, каждая маленькая победа с детьми ложились на страницы, обрастая теоретическими выкладками, почерпнутыми из горы аудиокниг по педагогике и психологии. Она почти перестала бывать на общих сборищах с Катей и Ильей. Они обижались, но, видя её осунувшееся, сосредоточенное лицо, отстали.

Дома её называли «наш затворник». Марина переживала, что дочь «сгорает», но Алексей останавливал её: «Она не горит, Марина. Она куётся. Дай ей время».

Однажды в колледже, когда Анна сломя голову неслась с лекции по гармонии на своё «дежурство» в музыкальную школу, её догнал Олег Сергеевич. Вернее, она узнала его шаги сзади и инстинктивно притормозила.

— Романова, вы, кажется, соревнуетесь с самим временем, — раздался его голос. Он шёл рядом, не предлагая помочь, просто шёл.
— Проект, — коротко объяснила Анна, не сбавляя шага. — Дети ждут.
— Слышал. Лидия Петровна звонила, хвалилась вашими успехами. Говорит, вы уже местную знаменитость среди особых родителей.

В его голосе не было ни иронии, ни панибратства. Было… уважение. Деловое, но настоящее.
— Бабушка преувеличивает, — отмахнулась Анна, но внутри что-то ёкнуло. Он слышал о её работе от бабушки. Он помнил.
— Вряд ли, — возразил он. — Она человек точный. Как и вы, судя по всему. — Они подошли к выходу. Метель била в стеклянные двери. — Вы куда? Если по пути — подвезу.

Предложение было сделано так спокойно и естественно, что отказаться означало бы сделать из мухи слона. Анна кивнула.
— Спасибо. До музыкальной школы на Грибоедова.

Его машина пахла кожей, кофе и какой-то сдержанной мужской парфюмерией. Было тепло и тихо. Он вёл машину аккуратно, почти бесшумно. Анна сидела, сжимая в руках сумку с нотами, и ловила себя на мысли, что это самый близкий, самый интимный контакт с ним за всё время. Они были в замкнутом пространстве, на расстоянии вытянутой руки. И он молчал. Но это молчание было не неловким, а каким-то… насыщенным.

— Как продвигается поиск соавтора? — спросил он на светофоре.
— Пока никого, — призналась Анна. — Все либо слишком заняты, либо… не верят в проект.
— Глупость, — отрезал он. — Я посмотрю свои контакты. Возможно, кто-то из моих бывших однокурсников, кто работает в инклюзивной педагогике, будет заинтересован.

Анна остолбенела.
— Вы… вы бы это сделали?
— Почему нет? — он слегка повернул голову, и она услышала лёгкий скрип кожи сиденья. — Ваша работа имеет ценность. Ей нужно придать законченный, профессиональный вид. Это в интересах… дела.

Он сказал «в интересах дела». Не «вас». Не «меня». Дела. И это было лучше любой личной похвалы.
— Спасибо, — снова сказала она, и это слово стало их ритуальной формулой.
— Не за что.

Он подъехал к школе, затормозил.
— Удачи, Романова. И… не забывайте иногда выдыхать.
— Постараюсь.

Она вышла на ледяной ветер, и дверца мягко захлопнулась за ней. Машина тронулась и исчезла в снежной круговерти. Анна стояла на тротуаре, и снежинки таяли у неё на горячих щеках. Он предложил помощь. Конкретную, реальную помощь. Не комплименты, не полунамёки. Дело.

Этот короткий разговор в машине дал ей больше сил, чем месяц сна. Она вошла в школу, где её уже ждали Ярослав и Алина с мамами. И на этом занятии она была не просто Анна, уставшая студентка с неразделённой симпатией. Она была Анна Романова, автор методики, у которой есть серьёзный наставник, предлагающий свои профессиональные связи. Она была на своём месте.