Синдром Пандоры

Пролог

Три года назад на грузовом корабле «Гестия», дрейфовавшем на окраине системы Процион, не осталось здоровых членов экипажа, кроме старшего механика. Он и подал сигнал бедствия. Говорил сбивчиво, путал слова, несколько раз повторил, что остальные взбесились, а потом начали умирать один за другим. Диспетчер сектора едва вытянул из него координаты. Через четырнадцать часов к «Гестии» подошёл медицинский челнок «Эрида» — старая модель с усиленным карантинным модулем и двумя врачами на борту. Командиром бригады значилась женщина, которую в рапортах называли просто «врач Корвин». Она первой вошла в грузовой отсек, переоборудованный под лазарет.
Воздух внутри оказался спёртым и горячим, с примесью горелой проводки и чего-то кислого, сопутствующего долгой лихорадке. На импровизированных койках лежали пятеро, ещё трое сидели у стены, пристёгнутые к трубам обвязочными ремнями — механик пытался обезопасить себя и их, когда симптомы стали неуправляемыми. Корвин опустилась на корточки рядом с первым пациентом, молодым мужчиной в разорванной на груди рубахе. Пальцы зафиксировали жар и мелкую дрожь, пробегавшую по его мышцам. Зрачки были расширены. Показатели на ручном сканере прыгали так, будто внутри организма шла война всех систем против всех, и ни одна не побеждала, а только разрушала соседние. Корвин ещё не знала названия вируса, не знала, что через полгода его обозначат как штамм P4-ND0RA и окрестят «Пандорой» за способность вскрывать в человеке то, что он сам в себе не подозревал, — но стандартные протоколы здесь были бесполезны. Пациент умирал не от отказа органов и не от инфекционного токсикоза, его нервная система горела в режиме, не предусмотренном человеческой биологией.
Командир бригады по дальней связи передал ей временный протокол, составленный эпидемиологами центральной станции час назад на основании обрывочных данных с «Гестии». Корвин выслушала его молча, переспросила только один момент — уточнила, нет ли ошибки в седьмом пункте. Получив подтверждение, она отключила коммуникатор. Сняла перчатки, положила их на пустой поддон для инструментов, затем расстегнула верхнюю застёжку медицинского комбинезона и сделала глубокий вдох. Восемь лет практики и две полноценные эпидемии за спиной не подготовили её к тому, что клятва потребует от неё именно этого. Пациент вошёл в критическую фазу, и счёт шёл на минуты. Позже в бортовом журнале она напишет коротко: «Протокол применён. Пациент стабилизирован. Побочных эффектов не зафиксировано». Ни слова не добавит про то, как у неё дрожали руки ещё час спустя после процедуры и как она впервые за всю карьеру не смогла посмотреть спасённому в глаза, когда он пришёл в себя. А ещё позже, когда «Пандора» распространится по десяткам секторов, кто-то из молодых медиков спросит её, страшно ли было в тот первый раз. Корвин ответит не сразу, отведёт взгляд и скажет только:
— Страшно становится потом, когда понимаешь, что это теперь твоя работа и отказаться от неё нельзя.
Через двое суток центральный эпидемиологический совет утвердил «Протокол экстренной гормональной стабилизации при инфекции P4-ND0RA» как обязательный для всех мобильных бригад и стационарных госпиталей дальнего сектора. Пункт первый гласил: «Медицинский работник обязан оказать пациенту необходимую интимную помощь для предотвращения болевого шока и летального исхода, вне зависимости от пола, возраста и личных обстоятельств». Пункт седьмой, тот самый, который Корвин просила перепроверить, звучал сухо и безапелляционно: «Эмоциональная вовлечённость в процессе исполнения протокола расценивается как профессиональное нарушение и влечёт за собой временное или постоянное отстранение от рейсов». Никто из составителей не уточнял, как именно врачу сохранять дистанцию, когда его тело становится единственным лекарством, и этот вопрос спустя три года оставался открытым.