Синие зори Астры

Глава 1

420й цикл по летоисчислению Марса, 15-тое 2-сентября[сноска 1.1] 17:15 (вечер). Астра. за два часа до её встречи с Алексом

Я шла в гости к тётке, шла на очень неприятный разговор, сжимая в руке изготовленную мной подзорную трубу, а в голове всё ещё жил обрывок сна. Он был таким ярким, что даже сейчас, спустя такой долгий, сложный сол[сноска 1.2], заставлял моё сердце трепетать.

Во сне я стояла на вершине холма, окутанная синим сумраком Марсианского рассвета. Рядом был он — тот, без которого я в этих грёзах не мыслила свою жизнь. Я никак не могла вспомнить его лицо, зато не забыла ощущение его любящего взгляда и непривычное чувство безопасности. Как бы я ни силилась, я не могла оживить в памяти ни его голос, ни, что самое ужасное, имя, чтобы проверить по Социальной Сети Сектора его существование. Зато, прекрасно помнила объятия сильных, заботливых рук и обжигающее прикосновение его комбинезона за спиной, защищающее от стужи выпадающей из атмосферы инеем углекислоты.

На небе синел рассвет, и звезды гасли по одной. Однако наш с ним взор притягивали не они, и даже не утренние и вечерние звезды — Земля и Венера, а огромная хвостатая комета, вытянувшаяся вдоль своей орбиты к Солнцу, пока ещё скрытому за горизонтом. Рядом с нами стоял на своей треноге телескоп. И мы спорили, увидим ли мы пиксели «матрицы», посмотрев на комету через него.

Возвращаться в реальность из воспоминаний о грёзах очень не хотелось. Однако не то чтобы у меня был какой-то выбор.

Я знала, что разговор с тёткой не будет приятным, и не хотела её видеть, несмотря на то, что вся остальная моя семья мертва, убита фунджанинами. Убита в тот сол, когда нас с тёткой захватили в рабство, сделали, как говорят в Секторе, ногфлерами.

До нашего порабощения мы жили небольшой общиной Свидетелей Симуляции. Мы были как семья: помогали друг другу во всём. Иронично, что Сектор тоже часто называет себя Семьей с большой буквы, а своего диктатора, Деда, Великим отцом. Так вот, я знаю, что это неправда. Потому что я видела общество, которое куда более похоже на то, что пропаганда Сектора про себя утверждает.

Такие общины, как наша, часто странствуют в серой зоне, между границ секторов. Пытаются выживать и сохранять свою самобытность. Я надеюсь, мы не были последней общиной Свидетелей Симуляции в этой части Марса. С другой стороны, всё, что ни делается, — всё делается по воле Оператора Симуляции. Я думаю, Его план был в том, чтобы мы изменили Сектор изнутри, сделали его настоящей Семьёй, как была у нас, только намного большей. Нас было сорок четыре человека. И номер посёлка, куда нас поселили с Тёткой, сорок второй.

Тётка любит говорить, что если из 44 вычесть обеих нас выживших, будет как раз 42. И считает это знаком свыше.

С другой стороны, из своих книг я знала, что человеческий мозг очень любит находить совпадения в совершенно случайных, не связанных событиях, притягивать их за уши. Думаю, это именно такой случай.

Пока у тётки не очень получалось с агитацией. Из всех жителей посёлка она смогла сделать Просветлённым только шахтёра Дупера. Я думаю, тётка давно поняла, что её агитация не работает, и она решила попробовать новый способ распространять веру: родить, воспитать в Просветлении детей. Точнее, заставить их рожать меня. Она отказывалась даже выслушать о других идеях, как мы бы могли привлечь к себе людей. А я старалась лишний раз даже не думать о тёткиных способах и избегала этих разговоров как могла.

Однако в этот раз избежать разговора с ней было невозможно, как бы я ни хотела этого. Я осмотрелась, чтобы заставить себя принять действительность.

Позади меня, на центральной площади посёлка, подавляя всё вокруг, и доминируя, возвышалась статуя Отцов-Основателей. Силуэты вошедших в историю мужчин чернели на фоне красного Марсианского неба, а длинная тень пролегла на багровом песке почти до самого конца улицы. На ней почти не было видно других людей. Они либо внутри, в жилищах, либо ещё не вернулись в наш 42-й поселок со своей смены, как совсем недавно сюда приехала я. Я подумала, что хорошо, что Дупер так и вкалывает в своей шахте и прибудет в посёлок только на закате. Надеюсь, я с ним сегодня не встречусь! Ведь он совсем не похож на того, кто мне сегодня приснился. Он такой примитивный и тупой! Хорошо, что хотя бы во сне я обнималась и наблюдала комету с тем, с кем хотела быть вместе. Окружающий меня пейзаж пока ещё был погружён в привычную красную, дневную палитру Марса. Однако посёлок уже готовился к своим обычным вечерним ритуалам.

Я шла по узкой улочке, петлявшей, как вход в ловушку. Я проходила мимо ставших такими привычными за последние три года бараков. Не задумываясь о них, обходила знакомые тупики. На плечи давили лямки кислородного баллона. Правую руку оттягивала изготовленная мной в оптической мастерской подзорная труба, а левую тянул вниз вживленный в нее ПИК — персональный имплантированный компьютер. Он изготовлен по примитивным, всё более упрощающимся технологиям Сектора и не отличался ни компактностью, ни малым весом. Всё никак не могла к нему привыкнуть. На душе было еще более тяжело от предстоящего разговора с тёткой. Я устала за рабочий сол, а ведь он для меня пока не закончился — я ещё должна проверить работу оптической стабилизации трубы по ночным зданиям поселка, перед тем как этот заказ военных Сектора будет закрыт. Под ногами скрипел красный марсианский песок — Сектор вымостил камнями только центральную площадь.

Чем ближе я подходила к бараку тётки, тем тяжелее мне было на душе. И тем меньше мне хотелось думать о предстоящем разговоре. Да что там! Хотелось думать о чём-то совсем другом, более возвышенном, романтичном… Как сегодняшний сон. Хотя подумать и спланировать разговор стоило.

Когда я возвращалась домой с работы в Столице, я получила от тётки мыслеграмму, которая звенела пружиной теткиного нетерпения и пахла её болезнью. Хотя я и была зажата со всех сторон набившимися в кабинку канатки ногфлерами, в этот момент я ощутила липкий страх остаться после смерти тётки совсем одной. Однако её нетерпение, переданное мыслеграммой, не предвещало ничего хорошего.

Хотя тётка и не упомянула в тексте сообщения, о чём она хотела поговорить, я догадывалась, что именно ей от меня нужно — она опять будет нудеть о том, что моему телу осталось ещё года три биологической молодости, напоминать о близости моего совершеннолетия.

Во время которого должно произойти кое-что настолько ужасное, что я хочу об этом думать ещё меньше, чем о другой теме предстоящего разговора. Тётка опять будет пытаться выдать меня замуж за нашего единственного с ней в Секторе единоверца — скучного, тупого, лысеющего, рано оскуфевшего от тяжёлой работы шахтёром Дупера.

Нет, он точно не мужчина моей мечты, я заслуживаю совсем другого мужа! Больше всего на свете мне хотелось убрать Дупера из своих официальных женихов, куда его добавила тётка, пользуясь тем, что она моя официальная опекунша, а я всё ещё несовершеннолетняя. Если бы не этот статус шахтёра, по правилам Сектора он бы не смог мне мыслеграммить, и ему было бы запрещено со мной начинать разговор первым, и я могла бы его просто игнорировать, как и других членов его касты. Правила Сектора, конечно, были ужасными, но именно в этой части они не казались такими уж несправедливыми лично ко мне. Это тётка виновата в том, что он мне досаждает.

А ведь можно было бы говорить совсем не о Дупере или о возрождении нашей религиозной общины через брак с ним — я бы очень хотела поделиться с тёткой чувством хорошо сделанной работы, которую держала в руке. А ещё хотела ей пожаловаться на то, через что я каждый сол прохожу в нашей Лабе, особенно на напоминания фунджанинов, что значат продольные полоски на моем фиолетовом костюме. Брр, телесные наказания — это ещё одна тема, о которой совсем не хочу думать! Наверное, мне был нужен кто-то, чтобы выговориться, и тётя подходила для этого как никто больше, ведь она была не только моей единственной родственницей в Секторе, но и сестрой по вере. Кто ещё поймет меня?

Ещё в вагончике канатки меня осенила идея, как убедить тётку, что есть и другой путь добиться увеличения численности представителей нашей общины в Секторе — рожать детей от унылого Дупера вовсе для этого необязательно: я крепко держала эту идею в правой руке. Брутальная, большая, тяжёлая, выкрашенная в красно-чёрный военный камуфляж, подзорная труба казалась неуместной в этом месте и тем более в моей маленькой ладони. Тут и там я ловила удивленные взгляды редких прохожих, бросаемые на неё и меня.

Над каждым ногфлером дополненная реальность, или, как её часто сокращённо называют, AR, выводила личный номер и различные иконки, среди которых превалировала иконка неквалифицированных ногфлеров, принадлежащих этой улице. Это результат работы связки примитивного, но функционального нейрочипа Сектора и ПИКа, имплантированного мне в руку. Впрочем, касты ногфлеров были понятны и по цвету комбинезонов наблюдавших за моим возвращением: почти все они были мужского, коричнево-полосатого, и женского, жёлто-полосатого цветов.