Синтез жизни

Глава 1

Тишина в гостиной была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Её нарушали лишь два звука: тиканье настенных часов да монотонный голос диктора из телевизора, который что-то рассказывал о положении в стране. Рома давно уже не слушал новости — они были одинаковыми каждый день: напряжённость, нестабильность, очередные сводки о происшествиях. Он просто оставил телевизор включённым, чтобы в комнате не было полной мёртвой тишины.

Он сидел на диване, уставившись в одну точку на противоположной стене, где висела старая фотография в потёртой рамке. На ней они с ребятами — Егор, Стас, Арсений и он сам — смеялись, обнявшись, на фоне какого-то озера. Тогда, до войны, всё было просто. Или казалось простым.

Рома потёр ладонью лицо. Щетина за три дня отросла настолько, что колола пальцы. Он не брился, не выходил из дома, даже не раздевался после того, как вчера, сам не помня зачем, перерыл половину шкафов в поисках чего-то, что могло бы напомнить ему о тех временах. Нашёл старую награду — медаль «За отвагу», которую вручили после одного из боёв. Она лежала сейчас на журнальном столике, тускло поблёскивая в свете лампы. Рома не знал, зачем достал её. Может, чтобы убедить себя, что всё это было на самом деле. Что он не выдумал войну, не выдумал друзей, не выдумал себя — того, прежнего, генерал-лейтенанта, который отдавал приказы, не позволяя голосу дрогнуть.

Теперь он боялся. Боялся тишины, боялся собственных мыслей, боялся, что однажды утром просто не сможет встать с этого дивана.

В комнате пахло застоявшимся воздухом, пылью, которая скапливалась на книгах и сувенирах, и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как запах увядших цветов, хотя цветов в доме не было. Рома иногда ловил себя на мысли, что этот запах идёт от него самого — от его бездействия, от его страха, от всего того, что он так старательно запихивал в дальние уголки памяти, но что всё равно просачивалось наружу, пропитывая стены, мебель, одежду.

Он перевёл взгляд на окно. За ним темнел вечерний двор: старые качели, покосившаяся горка, скамейки, на которых уже никто не сидел. Когда-то здесь смеялись дети, теперь двор пустовал. Люди боялись выходить лишний раз, даже в собственном районе. Патрули машин, тревожные сводки по радио, шёпот соседей на лестничной клетке — всё это въелось в быт, как запах дыма въедается в одежду после пожара.

Рома посмотрел на часы. Стрелки показывали начало седьмого. Он уже сбился со счёта дней, потерял ощущение времени. Может, сегодня среда, а может, воскресенье. Какая разница?

Он снова взял медаль, повертел её в пальцах. Металл был холодным, гладким. На обороте — выгравированный номер. Ни имени, ни подвига. Просто номер. Как на бирке.

— Герой, — прошептал он, и слово показалось чужим, ненастоящим. Герои не сидят в затхлых квартирах, боясь собственного отражения в зеркале. Герои либо умирают, либо… либо становятся кем-то другим.

Мысль о Егоре кольнула где-то под рёбрами. Два года. Два года прошло с тех пор, как Егора объявили пропавшим без вести, а потом — погибшим. Рома тогда, ещё будучи при исполнении, подписывал бумаги, в которых значилась фамилия друга. Рука не дрогнула — служба есть служба. А потом, уже после войны, он ездил на кладбище, где стоял памятник с фотографией Егора. Молодой, улыбающийся, живой. Рома стоял у гранита и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Генерал-лейтенант не имеет права плакать на людях. Но тогда он плакал. Внутри. А потом перестал ездить. Слишком больно было видеть это лицо каждый раз.

Телевизор бормотал о каких-то перестановках в правительстве. Рома выключил его пультом, и тишина стала ещё плотнее, ещё весомее. Теперь слышно было только тиканье часов. Каждый удар секундной стрелки отдавался в висках глухой, пульсирующей болью. Рома закрыл глаза и попытался представить, что он не здесь, а где-нибудь далеко — в лесу, на берегу озера, в любом месте, где можно дышать полной грудью, не боясь, что каждое движение — лишнее.

Не получилось.

Он открыл глаза и посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали мелкой, нервной дрожью. Рома сжал их в кулаки, потом разжал. Бесполезно.

Он уже хотел встать, чтобы пойти на кухню и налить себе воды, как вдруг раздался звонок в дверь.

Рома вздрогнул. Сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто, словно пыталось выскочить из груди. Звонок прозвенел ещё раз — настойчиво, требовательно.

— Кто там? — спросил он, но голос прозвучал хрипло, и вряд ли его можно было расслышать за дверью.

Рома нехотя поднялся с дивана. Ноги затекли, в коленях хрустнуло. Он пошёл в коридор, чувствуя, как нарастает тревога. В последнее время он никого не ждал. Никто к нему не приходил. Арсений изредка звонил, но тоже всё реже — у него была семья, работа, свои заботы. Стас пропал после того, как открыл мастерскую. А больше и не было никого.

Он подошёл к двери, прижался к ней ухом. За дверью слышалось чьё-то дыхание — тяжёлое, прерывистое. Рома медленно повернул замок и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы выглянуть в щель.

В тусклом свете лампы на лестничной клетке стояла фигура. Человек был высоким, но ссутуленным, одетым в грязную, изорванную одежду, которая висела на нём, как на вешалке. Лицо скрывала тень, но Рома узнал его по одному лишь силуэту. По тому, как он стоял, чуть наклонив голову, как его руки ощупывали пространство перед собой, словно он пытался нащупать опору.

— Егор? — выдохнул Рома, и голос его сорвался.

Егор медленно поднял голову. Свет лампы упал на его лицо, и Рома увидел глаза. Белые. Не просто слепые — а неестественно, пугающе белые. Роговицы казались глянцевыми, как у старой куклы или… как у трупа. Но было в этом взгляде нечто такое, отчего Рома на мгновение забыл, как дышать. Егор смотрел на него. Невидящими, мёртвыми глазами — но смотрел. И это было страшнее, чем если бы они были просто закрыты.

Его губы дрогнули, он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип — сухой, надорванный, похожий на звук ломающихся веток. Он кашлянул, схватился за горло, и в этом жесте было столько боли, что Рома невольно шагнул вперёд, чтобы поддержать его.