Синтез жизни

Глава 2

Сознание возвращалось медленно, будто пробиваясь сквозь толщу ледяной воды. Первым пришёл звук — монотонный, низкий гул, от которого вибрировали стены. Вентиляция. В армии такие же системы стояли в бункерах — они гудели сутками, сводя с ума, но без них было ещё хуже. Тишина убивала быстрее.

Рома открыл глаза. Веки казались налитыми свинцом. Яркий свет лампы ударил по зрачкам, заставил зажмуриться снова. Он повернул голову — и упёрся взглядом в серую стену.

Серую. Не белую.

Эта деталь удивила больше всего. Он ожидал больничной стерильности, но стены оказались грязно-серыми, с потёками и трещинами, которые тянулись от пола к потолку, словно корни мёртвых растений. В углу, у двери, стояли старая раковина и унитаз с облупившейся эмалью. Над раковиной висело зеркало в пятнах — когда-то его протирали, но давно.

Койка была узкой, одеяло — тонким, пахло хлоркой и чем-то ещё, сладковатым и приторным, как запах увядших цветов в больничной палате. Рома попытался сесть. Мышцы ныли, позвоночник хрустнул, в голове зашумело. Удалось опереться на локти, приподняться — и замереть.

Голова закружилась.

Пришлось закрыть глаза, подождать, пока мир перестанет вращаться. Открыл снова. Комната не изменилась: маленькая, серая, душная. На стене — тонированное окно, сквозь которое виднелось только собственное искажённое отражение: бледное лицо, впалые щёки, круги под глазами.

Воспоминания возвращались обрывками: квартира, Егор на диване, его белые глаза. Блокнот с кривыми буквами: «Нам нужно поговорить». Потом звонок в дверь. Люди в чёрном. Выстрел. Холодный укол в шею. И темнота.

Рома посмотрел на свои руки. На левом запястье — пластиковый браслет с номером и датой. Он поднёс его к глазам. Дата была вчерашней. Или сегодняшней? Ни числа, ни месяца Рома не помнил. Не помнил даже, какой сейчас год.

Он попытался встать. Ноги дрожали, пол показался ледяным — босые ступни сразу заныли. Рома посмотрел на пальцы ног: на двух мизинцах не хватало ногтей. Когда успел их содрать? Или их содрали за меня? — мелькнуло в голове, но он тут же отогнал мысль.

Он подошёл к раковине, открыл кран. Вода была холодной, почти ледяной. Он умылся, провёл мокрыми пальцами по лицу. В зеркале отражался незнакомец — осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах. Рома отвернулся. Он ненавидел зеркала. Они всегда показывали больше, чем хотелось видеть.

Дверь открылась без стука.

Рома вздрогнул, резко обернулся. В проёме стоял человек в белом халате — невысокий, плотный, с блокнотом в руках. За его спиной маячили двое в чёрной форме — маски, автоматы. Те же, что были в его квартире.

— Товарищ Шалыгин, вы очнулись, — произнёс человек в халате. Голос — ровный, безжизненный, как у диктора, зачитывающего прогноз погоды. — Как самочувствие?

— Где я? — собственный голос прозвучал чужим, слабым, почти жалобным. — Кто вы?

Человек в халате что-то записал в блокнот. Ручка — дешёвая, шариковая, с затертым колпачком. Писал быстро, почти не глядя на бумагу.

— Вы находитесь в безопасном месте, — ответил он, не поднимая глаз. — Пройдёте со мной, я всё объясню.

— Я никуда не пойду, пока вы не скажете, что здесь происходит!

Человек в халате наконец поднял голову. Взгляд — пустой, профессиональный, как у врача, который видит перед собой не пациента, а задачу.

— Вы можете пойти добровольно, или вас поведут. Выбор за вами.

Рома посмотрел на охранников. Они стояли неподвижно, но руки лежали на цевьях автоматов. Маски скрывали лица, но Рома готов был поклясться, что под ними они улыбаются.

— Хорошо, — сдался он. — Я пойду.

Коридор тянулся бесконечно. Серые стены, серый пол, серый потолок. Тусклые лампы под потолком горели через одну, создавая зловещий эффект мерцания. Двери по обе стороны — одинаковые, металлические, с маленькими зарешечёнными окошками. Из-за некоторых доносились звуки: всхлипы, бормотание, иногда — тихий, почти звериный вой.

Рома старался не смотреть в эти окошки.

Время здесь тянулось иначе — растягивалось, как старая резинка, грозившая порваться в любую секунду. Наконец человек в халате остановился у одной из дверей, открыл её и жестом пригласил войти.

Комната оказалась маленькой. Стол, два стула, голые стены. Над столом — лампа, слишком яркая, бьющая прямо в глаза. Рома прищурился. В армии он видел такие комнаты. Правда, тогда сидел по другую сторону стола.

— Присаживайтесь, — сказал человек в халате, усаживаясь на стул напротив.

Рома сел. Стул оказался неудобным — слишком низким, с продавленным сиденьем. Руки сложил на столе, стараясь не дрожать.

— Я профессор Нечаев, — представился человек. — Специалист в области антропологии.

Улыбка была миловидной, почти доброжелательной, но не касалась глаз. Глаза у Нечаева — ярко-голубые, почти прозрачные, без тепла и участия. Только холодное любопытство учёного, рассматривающего новый образец. Ростом он был около ста семидесяти сантиметров — ниже Ромы, но держался с такой уверенностью, что это казалось неважным.

— Сейчас вы находитесь в медико-психологическом реабилитационном комплексе, — продолжил Нечаев, открывая свой блокнот. — Во вчерашнем инциденте вы пересеклись с человеком, который подвергся воздействию вражеского радиационного оружия. Новой разработки, сильно влияющей на психику. Именно поэтому вы здесь.

Рома нахмурился. Радиационное оружие? Слова звучали убедительно, но что-то в них было не так. Слишком гладко. Слишком правильно.

— Проверив ваше состояние облучения, мы не обнаружили нарушений, — продолжал Нечаев. — Но психика могла быть повреждена. Расскажите, что произошло вчера.

— Ко мне пришёл Егор, — начал Рома. Слова давались с трудом — язык казался ватным, распухшим. — Мы поговорили… вернее, он не говорил. Он писал в блокноте. Потом я пошёл на кухню, а потом…

— Потом? — Нечаев смотрел с прежним холодным интересом. Но при упоминании имени «Егор» рука его дёрнулась. Карандаш на секунду замер, оставив на бумаге короткую чёрточку — не запланированную, случайную.