Сириус и Сириус

Глава 1, в которой Азкабан уже не торт, верните меня обратно

Очнулся я на животе и с мыслью, что давненько у меня не болела голова так, как сейчас: качественно и со вкусом, упорно раскалываясь на части, но из раза в раз безуспешно, а потому процесс повторялся и повторялся со всё большим усердием. Да ещё и новое, непривычное для меня ощущение, как будто грудь разрывается, а меня изнутри нашпиговали кучей игл — неприятно и жутко-мерзко.

Откашливаясь и проклиная всё, на чём свет стоит, я кое-как перевернулся на бок: тело болело, голова трещала, легкие матом крыли, шея затекла и ныла, двигаться в целом было мягко говоря не очень. В первый раз в жизни я с тоской вспоминал недоступное мне больничное крыло Хогвартса и мадам Помфри. А ещё плясала мысль, что я-таки идиот, который совсем свихнулся со скуки и решил пойти по стопам МакНейра. Тёмные разводы на стене дополняли картину мира и намекали, что я недалек от истины.

Немного отлежавшись, я перевернулся на спину, закинул руки за голову и растянулся на сырой тюремной соломе, стараясь расслабиться. Холод пробирал до костей, но я привык к нему, равно как и к неизменному бренду Азкабана — дементорам. Которых, кстати, к моей удаче где-то чёрт носил.

Серый потолок освещался узкой и блеклой полосой света, а в самом окошке (вернее, в той его части, которую я мог отсюда лицезреть) виднелась та самая звезда, которой я изливал душу некоторое время назад — Сириус из Большого Пса. Совпадение или шутка Дамблдора, который любит символизм, но отсюда это созвездие видно хорошо. Ну, как хорошо? Над Азкабаном часто тучи, однако, когда их разгоняет ветер, Сириус — одна из немногих звёзд, которые я могу видеть. Да и то, без Люциуса в соседней камере я бы сам никогда не догадался о том, что за звёзды вижу. Говорила мне Гермиона: «Учи астрономию!» Но я ведь кто? Великий Гарри Поттер. Учил я, ага, как же, зачем великим Гарри Поттерам такой низменный предмет, как астрономия? Мне вспомнилось, с каким остервенением она пыталась вложить в мою лохматую голову хоть что-то, и я тоскливо рассмеялся: канули в лету те счастливые денёчки.

— Дементор на твою голову. Да ты заткнешься, или нет? То он воет, то стучит, то ржёт конем… Тебе сегодня что, чесоточный порошок в штаны дементоры насыпали, и никак на месте не сидится спокойно? — Из камеры Малфоя раздался злой оклик, и я от неожиданности и испуга подскочил на месте. Да, не фигурально выражаясь, а вполне себе реально чуть не подлетел до потолка. Эта камера долгое время была пустой (с момента смерти Малфоя), и оттуда никто не мог кричать на меня.

«Приехали, — подумал я, пытаясь успокоить сердце, которое вдруг решило выскочить и лично заглянуть в соседнюю камеру. — Здравствуй, белая горячка. Вас не звали, но вы припёрлись». От резкого движения тело вспомнило о том, что ещё не так давно я над ним жестоко издевался, пытаясь разбить камни головой, и отозвалось резкой тупой болью. Мстительная тварь. Матерясь сквозь зубы лучшими оборотами Долохова на непонятном языке, я осторожно подполз к решетке. Камера Люциуса была не видна из такого положения, так как находилась ровно за стеной, камеры МакНейра и Долохова были ожидаемо пусты, оживших мертвецов в них не обнаружилось. Старая табличка на прутьях моей собственной гласила потертыми цифрами: «602», на противоположных, соответственно, — «6**» и «6**», табличку на бывшей камере Люциуса я видеть не мог, но не сложно догадаться, что она по-прежнему «601». Без сомнений, я был там же, где и всегда, порядкового номера Азкабана не менял, свет в коридоре горел так же тускло, как я помнил, пол и стены в камере без изменений… Так, стоп, а куда делся мой «календарь»?

Протерев глаза, я с сомнением уставился на тот кусок стены, который за годы своего заключения успел исчеркать вертикальными и горизонтальными палочками, высчитывая дни. Сбился я давно и неоднократно (как и все мои соседи), но старался вести его в меру сил — совсем теряться во времени не было никакого желания. Сейчас же на том куске стены я не видел ровным счетом ни-че-го. Ну, как ничего? Ничего, что там должно было быть, накорябанного моей рукой, а не всех старых владельцев камеры! И ведь даже на плохое зрение не спишешь, потому что в Азкабане с постоянной необходимостью всматриваться в лица, которые не у тебя под носом, а на очень даже приличном расстоянии (через целый коридор), я даже его как-то умудрился немного исправить, что ли. Не капитально, конечно, но с явным улучшением. МакНейр, когда я ему это рассказал, махнул рукой, выдав логичное: «Ты никогда его не проверял, откуда ты знаешь, какой у тебя минус или плюс? Тебе твои же очки могли вредить больше, чем помогать, так что ничего удивительного». Я сначала спорил, а потом чесал в затылке, сидел и размышлял: правда ведь, никогда не проверял. Никто мне даже ни разу не заикнулся о том, что надо бы это сделать: ни Гермиона, ни мадам Помфри. Про Дамблдора я теперь вообще не вспоминаю в таком ключе: ему, по-моему, было вообще фиолетово, что со мной и как, лишь бы плясал под дудку нужный танец. Так что, со всей уверенностью могу сказать, что вот на этой стене нет того, что там должно быть, а именно — моего «календаря» (верните, твари, я все прощу!).

Тем временем, пока я пребывал в растерянности и безуспешно пытался найти свои каракули в куче других, коими были исписаны все стены, пол, а где-то и потолок (затёртыми и старыми, которые уже нельзя было прочесть, и сравнительно новыми, ещё читающимися), в старой камере Малфоя явно прослушивались шевеление и приглушенная ругань. Голос был хриплым, уставшим и гулко отражался от стен, но вместе с тем он казался и странно знакомым. Я грешным делом чуть не ляпнул: «Люк, это ты?» — но вовремя спохватился… своими же глазами, идиот, видел, как его труп увозили. Вернулся, ага, с того света: тут ему показалось интереснее, вот и рванул обратно на нары.

Вслушиваясь в копошение за стеной, бормотание и редкие маты, я высчитывал шансы того, что все-таки спятил от одиночества, и теперь мне мерещатся выдуманные друзья, характерные обычно для детей. По моим неточным подсчетам, полтора года одиночки выходило точно, а с поправкой на то, сколько я здесь уже сижу всего (с момента заключения), то даже и ничего странного нет — должен был уже рехнуться. Хотя, может, я и так давно «того», просто сам не замечаю: все психи думают, что они вменяемые — доказанный факт, между прочим, Долохов рассказал.