Сиротка для архитектора.

Пролог.

 Моё детство пахло ванилью и цементом. Мама пекла булочки каждое воскресенье — пышные, золотистые, с хрустящей корочкой. Она надевала свой любимый фартук с вышитыми ромашками, собирала волосы в небрежный пучок и колдовала над тестом, напевая что-то из ранних двухтысячных — то ли «Гостей из будущего», то ли «Чай вдвоём». Запах ванили плыл по всей квартире, забирался в каждый угол, оседал на шторах и подушках, и даже спустя много лет, когда мамы уже не стало, я иногда открывала банку с ванилином, вдыхала — и на секунду чувствовала себя дома. Папа пах цементом. Он работал инженером-строителем в крупной девелоперской компании и каждый вечер возвращался домой с въевшейся в ладони серой пылью. Мыл руки долго, тщательно, с мылом и щёткой, но запах оставался. Я забиралась к нему на колени, утыкалась носом в плечо и вдыхала этот странный, резкий, родной аромат. — Ну что, Алиска, — говорил он, щекоча меня щетиной, — какие языки сегодня учила? Языки были моей страстью с детства. Не дома, не рисунки, не куклы. Слова. Иностранные слова, которые звучали как музыка. В четыре года я увидела по телевизору передачу про Лондон и влюбилась в английскую речь — певучую, с проглатываемыми окончаниями. В шесть лет папа принёс с работы старенький компьютерный диск «Учим немецкий», и я часами сидела перед экраном, повторяя за диктором: «Guten Tag», «Auf Wiedersehen», «Ich heiße Alissa». В десять я записалась в библиотеку и брала там потрёпанные самоучители — французский, испанский, итальянский. Я глотала их один за другим. — Она у нас полиглот, — смеялась мама. — Вся в мою бабушку. Та в войну переводчицей была. Папа поднимал меня на руки и говорил: «Будешь дипломатом, дочка. Или переводчиком в ООН. Самым лучшим». Мне было шесть, когда родился Тимоша. Я помню, как папа привёз меня в роддом. Я стояла под окнами, махала рукой и кричала: «Мама, мама, я здесь!». Медсестра на пятом этаже улыбнулась и показала мне маленький свёрток. Из свёртка торчала крошечная розовая пяточка. Это был мой брат.Дома мама уложила его в кроватку, и я часами стояла рядом, смотрела, как он спит, как морщит нос, как сжимает и разжимает кулачки. — Можно я его потрогаю? — спросила я шёпотом. — Можно. Только осторожно. Я протянула палец и дотронулась до его ладошки. Тимоша схватился за меня — крепко, сильно, как будто не собирался отпускать. — Он меня держит, — прошептала я. — Он тебя любит, — сказала мама. — Ты теперь старшая сестра. Это большая ответственность. — I can handle it, — ответила я по-английски. Папа тогда рассмеялся, а мама покачала головой: «Вот и поговори с ней». Мы жили вчетвером — мама, папа, я и Тимоша. Обычная семья в обычной панельной девятиэтажке в Текстильщиках. Мама работала бухгалтером в той же строительной компании, что и папа. Папа пропадал на объектах — то в Москва-Сити, то в новых жилых комплексах на юго-западе. Я ходила в школу, в языковую гимназию, гуляла во дворе с подружками. Тимоша рос, учился ходить, говорить, собирать конструктор. Он был спокойным ребёнком — не кричал по ночам, не капризничал, не разбрасывал игрушки. Просто сидел на полу, складывал башни из кубиков и иногда поднимал на меня свои огромные серые глаза — наши с ним глаза, мамины. Мы были счастливы. Я не знала тогда, что счастье — это не навсегда. Папа умер в сентябре две тысячи пятого. Мне было одиннадцать. Сердце. Прямо на рабочем месте. Ему было сорок три. Я помню тот день до мельчайших подробностей. Вторник, дождь за окном, я пришла из школы, бросила рюкзак в прихожей, крикнула: «Мам, я дома!». Она сидела на кухне, смотрела в одну точку и не отвечала. Я подошла, потрясла её за плечо — она обернулась, и я увидела её глаза. Пустые, стеклянные, как у куклы. Так я узнала.Похороны были в субботу. Шёл дождь — мелкий, противный, сентябрьский. Я стояла у гроба и думала, что папа не должен лежать в земле. Папа должен быть наверху, на стройке, в своей оранжевой каске, с чертежами под мышкой. Он должен приходить домой, пахнуть цементом и подкидывать меня к потолку. Он не должен быть мёртвым. Тимоша не понимал. Ему было два с половиной. Он сидел на руках у мамы, вертел головой и спрашивал: «А папа где?». Мама молчала. Мамы не стало через год. Авария на МКАД — мокрый асфальт, пьяный водитель на встречке. Она ехала забирать Тимошу из садика. Не доехала. Помню, как тётя Света — мамина подруга, жившая в нашем же подъезде этажом выше, — зашла в квартиру, взяла меня за плечи и сказала: «Алиса, крепись. Ты теперь главная». Я не поняла тогда. Какая я главная? Мне двенадцать. У меня брат, которому три. Какая из меня главная? Но тётя Света не шутила. Она и её муж, дядя Коля, оформили опеку. Официально, по закону. Тётя Света работала вместе с мамой — бухгалтером в той же компании. Дядя Коля — прорабом на стройке, как папа. Они жили этажом выше, в такой же трёшке. Своих детей у них не было — не сложилось. Когда документы были готовы, тётя Света пришла к нам и сказала: — Мы с Колей решили: вы переезжаете к нам. Комнату для вас уже приготовили. Будете жить вместе с нами. Я стояла посреди кухни и смотрела на неё. Тётя Света была хорошей. Доброй. Заботливой. Она действительно хотела как лучше. Но её слова прозвучали для меня как приговор. Переехать — значит оставить квартиру. Оставить мамины занавески, папины часы с кукушкой, запах ванили по воскресеньям. Оставить дом.— Нет, — сказала я. Тётя Света опешила. — Что значит «нет»? — Мы не переедем. Мы будем жить здесь. — Алиса, тебе двенадцать лет. Ты не можешь жить одна с трёхлетним ребёнком. — Я не одна. — Я посмотрела ей прямо в глаза. — Вы рядом. Вы этажом выше. Если что — вы всегда придёте. Но мы останемся здесь. Это наш дом. Тётя Света долго молчала. Потом вздохнула и села на табуретку. — Упрямая ты, Алиска. Вся в мать. Она тоже никогда не отступала. — Я справлюсь, — сказала я. — Честное слово. Я уже умею готовить. И стирать. И Тимошу кормить. Я научусь всему остальному. — А школа? А уроки? А если Тимоша заболеет? — Я буду вставать раньше. Я буду всё успевать. — Я подошла к ней и взяла за руку. — Пожалуйста, тётя Свет. Не забирайте нас. Здесь мама и папа. Я не могу их оставить. Она посмотрела на меня долгим взглядом, и в её глазах стояли слёзы. Потом кивнула. — Хорошо. Живите здесь. Но если что — сразу к нам. Договорились? — Договорились. Danke schön, Tante Sweta. Она фыркнула сквозь слёзы: «Вот немчура, а? Вся в мать». Я не заплакала. Я уже разучилась плакать. Так мы остались в родительской квартире. Тётя Света и дядя Коля жили этажом выше, заходили каждый день, проверяли, как мы. Опека утвердила такой порядок — формально мы были под присмотром, фактически я вела хозяйство сама. Я научилась готовить. Научилась убирать, стирать, платить за квартиру, заполнять квитанции, разговаривать с врачами и с учителями. В четырнадцать я выглядела на шестнадцать, в шестнадцать — на все двадцать. Потому что жизнь заставила. И всё это время я продолжала учить языки. Английский стал почти родным. Немецкий — моим тайным увлечением: я читала Гёте в оригинале и смотрела немецкие фильмы без субтитров. А на втором курсе института я взялась за китайский — трудный, упрямый, невозможный, как я сама. Иероглифы снились мне по ночам. Тоны путались в голове. Но я не сдавалась.Тётя Света помогала — продуктами, иногда деньгами (хотя я брала редко), советами. Дядя Коля чинил краны, менял лампочки, возил Тимошу в поликлинику. По выходным мы ужинали вместе. Но главные решения я всегда принимала сама. Потому что Тимоша был моим братом. Потому что я обещала маме, что справлюсь. Астму Тимоше диагностировали в пять лет. Сначала мы думали — просто слабые бронхи. Он часто болел, кашлял по ночам. Участковый врач выписывал сиропы, но легче не становилось. Потом случился первый серьёзный приступ. Тимоша проснулся среди ночи, сел на кровати и начал хрипеть — страшно, надрывно. Я бросилась к телефону, вызвала скорую. Дядя Коля прибежал сверху, схватил Тимошу на руки и держал, пока врачи делали укол. После этого мы пошли к пульмонологу. Диагноз был коротким и необратимым: бронхиальная астма, хроническое течение. — Он будет жить, — сказал врач. — Но нужен постоянный контроль. И плавание. Плавание — лучшее лекарство для таких детей. Я запомнила каждое слово. В тот же вечер записала Тимошу в ближайший бассейн. Бассейн был обычный, районный, с запахом хлорки и местами облупившейся плиткой. Но вода была тёплой, тренер — добродушным дядькой по имени Сергей Петрович, — а главное: Тимоша после каждого занятия выходил из воды румяный и дышал полной грудью. Тимоша полюбил плавание не сразу. Боялся глубины, жался к бортику. Но Сергей Петрович не давил. И однажды Тимоша поплыл. По-настоящему. Он вылез из воды, подошёл ко мне и сказал: — Алиса, я могу дышать. Я обняла его мокрого, пахнущего хлоркой, и чуть не расплакалась. С тех пор бассейн стал нашей отдушиной. Тимоша плавал два-три раза в неделю. В воде он забывал об астме, забывал об ингаляторах. В воде он был свободен. Когда бассейн закрыли на ремонт в первый раз, я нашла другой. Дороже, дальше, но нашла. Когда тот тоже закрылся — третий. Деньги таяли, но я не считала. Я брала дополнительные смены, отказывала себе во всём. Кроме бассейна была школа. Тимоша учился неплохо, особенно любил математику и физкультуру. На физкультуре бегал хуже всех — астма, — зато плавал лучше всех в классе. А ещё был мой институт. Московский иняз. Я поступила на бюджет, на факультет иностранных языков. Английский, немецкий — основные. Китайский — дополнительный, но я вгрызалась в него с особым упорством. Иероглифы, тоны, бесконечные диктанты. Преподаватели хвалили меня. Говорили — способная. Говорили — будет толк.Работала я в кофейне на Патриарших. Уютное место с видом на пруд. Хозяин позволял подстраивать график под учёбу. Я варила рафы и латте, улыбалась посетителям, а в перерывах листала словари. И был ректор Князев. Виктор Эдуардович — холёный мужчина за сорок, с дорогими часами и улыбкой, от которой мне хотелось застегнуться на все пуговицы. Он заведовал грантовой программой. Грант я выиграла на первом курсе — он покрывал часть расходов на обучение. Без него я бы не вытянула. Но Князев знал об этом. — Алиса, вы одна из лучших студенток, — говорил он, задерживая меня после лекций. — Но даже лучшим нужно правильное отношение. Лояльное. Вы же понимаете, о чём я? Я понимала. Каждый раз уходила с тяжёлым сердцем. Но грант был нужен. Тимошин бассейн был нужен. Квартира, еда, лекарства. Я не жаловалась. Мои проблемы — моё решение. А потом бассейн, в который мы ходили последний год, закрылся на ремонт. Тимоша пришёл домой и молча протянул мне телефон. На экране: «Бассейн закрывается на три месяца». Три месяца. Для обычного ребёнка — неудобство. Для Тимоши — риск. — Я найду другой, — сказала я. — Другие дорогие, Алиса. — Я заработаю. — Ты и так работаешь всё время. Я обняла его. — Я решу. Обещаю. Когда он уснул, я открыла ноутбук. Перебрала все бассейны в округе. Цены — космос. Муниципальные — закрыты или забиты. Частные — не по карману. И тут наткнулась на заметку. Спортивный комплекс «Дельфин». Новый, современный, с огромным бассейном и детской секцией. Программа для детей с астмой. Специальные тренеры, врач в штате. Комплекс построила компания «Северский-Групп». Владелец — Даниил Олегович Северский. Я откинулась на спинку стула. Перед глазами стояло лицо Тимоши — бледное, с синевой под ресницами. Будешь плавать, подумала я. Обязательно будешь. Я не знала, как попасть в «Дельфин». Не знала, сколько это стоит. Не знала, кто такой Даниил Северский и захочет ли он помогать студентке из Текстильщиков.Но я знала одно: Тимоша будет плавать.