Сиротка для врага. Огонь и Тьма

Глава 3

Арсений Петрович Воронов работал в нашем детском доме психологом, кажется, всю мою сознательную жизнь. Для многих из нас он был такой же неотъемлемой частью этого места, как потрескавшаяся краска на стенах или знакомый скрип половиц в коридоре. Он жил прямо здесь, в небольшой комнатке при кабинете, что всегда казалось мне странной и немного печальной жертвой — почему человек, не обделённый ни умом, ни обаянием, добровольно заточил себя в этих стенах?

Мне с юных лет не давал покоя вопрос: почему у такого человека нет семьи? Ведь не могло же быть, чтобы женщины не замечали его — высокого, статного, с военной выправкой, в чьей осанке и манере держаться чувствовалась скрытая сила. Даже сейчас, в свои пятьдесят с небольшим, он выглядел поразительно — будто время боялось тронуть его. Коротко стриженные тёмные волосы, без намёка на седину, всегда были безупречно уложены, лицо — гладко выбрито, а его неизменный тёмный костюм сидел безупречно, как будто только что из ателье.

Но внешность была лишь обрамлением. Главной загадкой Арсения Петровича были его глаза — угольно-чёрные, глубокие, как ночное небо. И в их глубине, вопреки возрасту и, наверное, всем законам логики, продолжал жить мальчишеский, озорной блеск. Когда он улыбался, а делал это он часто, казалось, будто в комнате зажигается дополнительный источник света, тёплый и уютный.

Арсений Петрович был тем редким типом человека, чья доброта не была показной или профессиональной обязанностью. Она исходила от него естественно, как тепло от печки. Он был отзывчивым и, что важнее, по-настоящему понимающим. Не знаю, как он справлялся с другими, но для меня его кабинет был тихой гаванью, убежищем от бушующего вокруг моря сиротской жизни. После каждого разговора с ним на душе становилось заметно легче, будто с плеч сваливалась тяжёлая, невидимая ноша.

Визит был назначен на завтра. Эта мысль вызвала во мне двойственное чувство. С одной стороны, я обрадовалась отсрочке — у меня будет время хорошенько обдумать, стоит ли приоткрыть завесу своей странной тайны. За долгие годы между нами сложились тёплые, почти доверительные отношения, но сейчас во мне заговорил какой-то древний, животный инстинкт, шепчущий о скрытой опасности. Я ведь на собственном горьком опыте знала: всё необычное, всё, что выбивается из серой массы, наше общество встречает в штыки — со страхом, непониманием и агрессией. Лишь единицы способны принять иное, не пытаясь его сломать или высмеять. И мне всегда хотелось верить, что Арсений Петрович как раз из таких — из тех редких единиц.

Возвращаться в общую спальню я не спешила. Душный, пропитанный чужими запахами воздух, многоголосый гам и любопытные взгляды — всё это было мне сейчас невыносимо. Вместо этого я бродила по пустынным вечерним коридорам, где в сгущающихся сумерках плясали длинные тени. Здесь, в этой тишине, можно было наконец остаться наедине со своими мыслями, такими же беспокойными и хаотичными, как эти тени на стенах.

Мои соседки по спальне, наверняка, уже вернулись с учёбы и теперь, собравшись в кучу, с жаром обсуждали сегодняшний инцидент. Обычно мы существовали по принципу «параллельных прямых» — я их, а они меня предпочитали не замечать. Но сегодня всё было иначе. Сегодня я стала центром скандала, объектом всеобщего внимания. Они не упустят возможности утолить своё любопытство, засыпав меня потоком едких и бестактных вопросов. А ведь меньше всего на свете мне сейчас хотелось оправдываться, врать или пытаться объяснять то, что и самоё меня повергало в ужас и смятение.

— Огнева, вот ты где, а я тебя обыскалась, — из-за поворота коридора показалась знакомая фигура нашей воспитательницы, Марии Ивановны. Её лицо, обычно спокойное, сейчас выражало лёгкую озабоченность. — Ольга Фёдоровна велела переселить тебя в отдельную комнату.

— Боится, что покусаю кого-нибудь? — во мне, словно горячая волна, нарастало раздражение. — Так передайте, пусть не переживает. Я не кусаюсь, — я произнесла это с вызовом, хотя внутри уже не была так уверена. После сегодняшнего инцидента во мне поселилась тёмная, незнакомая сила, и я не могла ручаться, что она снова не вырвется наружу, особенно если кто-то особо навязчивый попадётся под горячую руку. Перед глазами даже мелькнул образ самой едкой из моих соседок, Кати, которая постоянно вела себя так, будто искала повод для конфликта.

— Не шути так, — строго сказала Мария Ивановна, но в её глазах читалось скорее беспокойство, чем упрёк. — Всё же тебе лучше пожить отдельно ото всех. Хотя бы до тех пор, пока не стабилизируется твой эмоциональный фон. Иди собирай вещи. Не затягивай.

Сборы заняли не больше десяти минут. Вся моя жизнь умещалась в один потертый чемодан и рюкзак. Я перекочевала в комнату в самом конце коридора — небольшую, аскетичную, с двумя железными кроватями, застеленными казёнными одеялами, двумя тумбочками и простым деревянным столом у окна. Вот и вся обстановка. Пахло пылью и одиночеством. Прямо как в больничной палате. Обычно эту комнату использовали для редких гостей или проверок, но теперь она стала моим временным пристанищем. «Может, оно и к лучшему? — подумала я, оглядывая голые стены. — По крайней мере, с лишними расспросами приставать никто не будет».

Единственное окно выходило в пустынный двор, где на облезлой детской площадке под присмотром нянечки резвились младшие воспитанники. Их беззаботный смех, весёлые визги и крики долетали до меня приглушённо, словно из другого измерения. Как же я им сейчас завидовала — ни тревожных мыслей, ни груза странностей, ни этой грызущей неизвестности. А ведь когда-то и я была такой же, верила в чудо, провожая до ворот ребят, которых наконец-то забирали в семью. Провожала и с замиранием сердца верила, что когда-нибудь настанет и мой день, будет новый дом, свои родители и своя, не казённая жизнь. “Вот и дождалась», — горько усмехнулась я про себя. — Целые хоромы заимела”.

Всю ночь я ворочалась, тщетно пытаясь уснуть. Простыня сбивалась в комок, одеяло душило. Главный вопрос вертелся в голове, как навязчивая мелодия: открыться перед Арсением Петровичем или нет? Перебирая все «за» и «против», я в конце концов пришла к решению — рассказать. Он всегда был единственным человеком, с которым я могла не таясь поделиться даже самым сокровенным. Я твёрдо знала — всё, что происходит в стенах его кабинета, навсегда остаётся между нами. Мне невероятно повезло, что среди этого казённого мира нашёлся человек, которому можно было излить душу, не боясь быть осмеянной или непонятой. Не знаю, что бы я делала, не будь он всё это время рядом.