Сиротский приют мадемуазель Аннет.

Глава 2.

Глава 2.

Пустота.
Она не ощущала тела, но знала — существует.
Словно осталась лишь суть, мысль, воля.
Где-то вдали звучал мягкий голос — ни мужской, ни женский, словно утренний ветер сквозь шелковые занавеси.

— Ты просила…
— Я… не хотела умереть.
— Ты просила — прожить по-другому.
— Да. Со знанием. С любовью. С детьми.
— Тогда слушай. Ты получишь шанс. Но это будет не подарок. А путь. Ты получишь тело. Но не твоё. Сложное, израненное судьбой.
— Я согласна.
— Ты помнишь всё, что знала. Руки твои будут помнить, как плести кружево. Голова — как исцелять, беречь, выращивать. Но говори мало. Смотри. Учись. Пока не прочтёшь то, что оставлено прежней душой…
— Кто ты?
— Лишь голос между мирами. Мы не боги, мы только провожаем. Теперь — иди. Иди с миром, Анастасия…

Мрак раступился.
Запах сырости, земли, старого дерева и прелых листьев ударил в нос.

Она открыла глаза.
Сначала — серый потолок с трещиной, похожей на молнию. Потом — дрожащие пальцы, зажатые в кулак. Тело лёгкое, но слабое. Движение — рывком, и головокружение накрыло волной. Она сидела. На полу. Рядом — саквояж. Деревянная скамья. Окно с мутным стеклом, где за рамой тянулись к небу тёмные, полуголые ветви. За ними — здание. Серое, массивное, трёхэтажное. Красивая архитектура, но запущенная. Дом с душой, но без заботы.

Она приподнялась. Ноги дрожали. Серое платье, тяжёлое, скромное. На голове — высокая, туго собранная причёска, под тонкой чёрной шляпкой. Руки — молодые. Кожа нежная, как у девушки, которой лет двадцать с лишним… но сердце — её, старое, родное.

Саквояж показался неподъёмным. Всё-таки подняла. Дошла до крыльца. Скрип.
Дверь открылась с усилием. Внутри пахло старыми книгами, пылью и детскими страхами. Стук каблучков по каменному полу эхом отразился в пустоте. Первая зала — широкая, с лепниной под потолком и длинным деревянным столом, покрытым пятнами. На стенах — треснувшие фрески. Лестница вела вверх, в полумрак.

— Господи, — выдохнула она, и вздрогнула от собственного голоса. Он был молодой, звонкий.

Из-за колонны вдруг вынырнула девчушка. Лет шести. Худющая. Лицо — угольками. Волосы — спутанные, в клочках. Платье — оборванное, босые ноги в грязи.

— Мадемуазель Аннет?.. — прошептала она.

— Да… я…

— Вас ждали.

— Воды… принесёшь воды?

Ребёнок кивнул и исчез. Аня — нет, теперь Аннет, — прошла вглубь здания. Всё было не новым, но с остатками былого величия: барельефы, пилястры, лестничные перила из резного дуба. Всё покрыто пылью, паутиной, временем.

Комната, которую она заняла, оказалась на третьем этаже. Узкая кровать, письменный стол, зеркало с отбитым углом. Рядом — таз с мутной водой и щербатый кувшин. Девочка принесла ей чашку — обугленную, но с водой.

— Как тебя зовут? — тихо спросила Аннет.

— Лизетта…

— И сколько вас здесь?

— Нас… семеро. Разные. Самой малой — три годика. Старшему мальчику — одиннадцать. Уходила девочка недавно, умерла. Мадам сказала, больше не будет новых.

— Мадам?

— Управляющая. Но она почти не выходит. Она сердится. Болеет.

Лизетта исчезла. А Аннет осталась одна. Села на край кровати. Расстегнула саквояж.

Там лежал аккуратно сложенный дневник. Темно-коричневая обложка, название:
“Душа Аннет. Слова, что остались мне.”
Сзади — завязанный бант. Она развязала его, как священный узел. На первых страницах — тонкий девичий почерк:

> "Я, Аннет Морье, пишу это, чтобы не забыть, кто я, и чтобы та, кто, быть может, однажды станет мной, знала, чем я жила…"

Слова врезались в разум, как ключ в замок.
Аннет прожила жизнь сироты — родителей не помнила, росла в монастыре. Там же выучилась на преподавателя. Жила скромно, но искренне. Хотела быть полезной. Была влюблена — в юношу, что читал ей стихи через решётку монастырского сада. Он умер. После — только труд, тишина и письма. Однажды пришло приглашение из городского приюта для сирот. С проживанием. С возможностью получить со временем место управляющей. Она согласилась.

> "...если ты читаешь это, значит, меня больше нет. Заботься о детях. Они — единственное, что у меня было и есть…"

В кармашке саквояжа — маленькая шкатулка. Внутри — золотые часы и кольцо с жемчугом. Под ними — письмо. Завещание матери. Всё имущество — приют. Всё, что было, — теперь в руках Аннет.

Она закрыла шкатулку. Глубоко вдохнула. Всё стало реальным. Слишком.

На рассвете она спустилась на кухню. Дети — разные, но одинаково худые.
Мальчик с ободранными коленками, девочка с косичками, слишком взрослая для своих семи лет. Малышка в подоле старшей, заснувшая на ходу. Одна кашляла. Другая — чесалась от вшей. Все смотрели на неё с надеждой и страхом.

— Мадемуазель… Вы нас не отдадите?.. — прошептала старшая. — Мадам говорила, что нас скоро заберут куда-то… по частям…

Аннет опустилась на колени. Улыбнулась едва-едва.
Говорить было рано.

Она знала, что сначала — надо выжить.
Найти способ кормить. Мыть. Убрать. А потом — учить.
И любить. Каждый шаг — как шепот голоса из междумирья:
“Смотри. Живи. И тогда — они будут жить.”