Сивка - Бурка

Глава 5: Царский клич и первая попытка

Жили братья, как и жили. А по свету тем временем катился, обрастая невероятными слухами, царский клич. В стольном граде выстроили высокую башню, а в её резном окошке, за тридцать три бревна, с восхода до заката сидела сама царевна Марья. И объявил царь: кто на коне своём допрыгнет до того окошка, девицу в уста сахарные поцелует — тому она в жёны достанется, а с ней и полцарства в придачу! Изъяснялся царь ясно: не шаль снять, не перстень стащить — поцелуй украсть. Испытание не для ловких воров, а для отчаянной удали.

Братья встрепенулись. Посмотреть на такую диковину — дело нешуточное.
— Поедем! — сказал старший, представляя, как будет красочно пересказывать это в кругу соседей.
— Непременно! — подхватил средний, уже прикидывая, какие товары можно захватить на продажу в шумной столице.

Иван сполз с печи. В его глазах, обычно мутных, мелькнула странная искра — не глупость, а далёкое, точное знание, будто он уже слышал этот клич во сне.
— Братья… Дайте мне какую лошадь. Я посмотрю.

В избе повисло молчание, а затем взорвалось хохотом. Старший брат ухмыльнулся:
— Ты? Да тебя там в толпе-то затопчут! На кляче своей до города не доедешь!
Средний фыркнул:
— И зачем тебе, братец? Царевну вблизи разглядеть? Сиди уж на печи.

Но Иван стоял на своём с тихим, каменным упрямством. Чтобы отвязаться, старший махнул рукой:
— Ладно! В хлеву кобыла старая, на трёх ногах ковыляет. Её и бери. Только смотри, нас не осрами.

---

Братья уехали. Иван вышел во двор, подвёл ту самую кобылу — жалкую, костлявую, с потухшим взглядом. Он не стал её закалывать. Он просто отпустил её в поле, шлёпнув ладонью по крупу. «Иди, — прошептал он. — Твоя служба кончена». И повернулся к лесу, к той самой чаще, где земля помнила пульс.

В зелёном полумраке он остановился. В груди заныло и загудело — зов и ответ. Он не свистнул. Он выдохнул слова, которые пришли сами, будто их кто-то продиктовал прямо в его кровь:

— Сивка-Бурка, вещий каурко… Стань передо мной, как лист перед травой.

Тишина стала гуще и тяжелее. Потом из-под ног, из самых корней деревьев, пошла вибрация — не дрожь, а низкий, нарастающий гул, будто гигантский механизм под землёй пришёл в движение. И из-за ствола самой старой сосны, словно выступив из самой древесины, материализовался Он.

Сивка-Бурка. В лесной тени он казался сгустком тьмы и мрака. Его шкура вбирала свет, не отражая. Золотые глаза светились в полутьме, и в них не было ничего доброго — лишь древнее, безразличное знание. Конь подошёл так близко, что Иван почувствовал жар, исходящий от его тела, и запах — озона, влажной земли и холодного железа.

И тут голос прозвучал не снаружи, а прямо внутри черепа Ивана. Это был не отец. Это был голос самого существа, грубый, как скрежет камня о камень, и древний, как шум подземных вод:
«ТЫ ЗВАЛ — Я ПРИШЁЛ. ДОРОГА ТВОЯ — ВО МНЕ. ШАГНИ ВО ТЬМУ МОЮ, ЕСЛИ НЕ БОИШЬСЯ ПЕРЕСТАТЬ БЫТЬ СОБОЙ.»

Конь медленно склонил свою огромную голову. Его ухо, похожее на воронку из тёмной, бархатистой плоти, разверзлось перед Иваном. Оттуда тянуло запахом чужих пространств — пустотой, в которой плавали звёзды, и сладковатым душком распада. Это не был путь. Это было падание.

Страх сковал Ивана ледяными клещами. Но в нём было и другое — тоска по ответу, жажда той силы, что обещала отец. Он зажмурился, сделал шаг… и провалился.

Это не было падением. Это было растворением. Его тело перестало слушаться, кости стали гибкими, как воск, кожа растянулась и смешалась с тёплой, пульсирующей плотью туннеля, по которому его засасывало с неумолимой силой. Он слышал, как трещат его собственные рёбра, перестраиваясь, как гудит кровь, становясь гуще и темнее. В глазах вспыхивали и гасли чужие воспоминания: бег по бескрайней степи под тремя лунами, ржание, разрывающее ночь, вкус вражеской плоти на зубах. Он переставал быть Иваном. Он становился частью чего-то древнего и ужасного.

А потом был толчок — и он выпал из другого уха, сбившись в комок, на холодную землю. Он лежал, судорожно хватая ртом воздух. Его тело… было его, но не его. Каждая мышца была тугой, как тетива, кожа звенела от прикосновения ветра. Он поднялся. Одежда его превратилась в тёмные, словно кожаные, одежды, облегающие стальное тело. В груди билось два сердца: одно — человеческое, частое и испуганное; другое — огромное, медленное, сердце зверя, с которым он теперь был навсегда связан. Он был молодцем неземной, пугающей красоты, а в глазах его горел отблеск тех самых золотых огней.

Конь стоял рядом, дыша ровно. Иван вскочил на него без усилия, и они исчезли из леса, не оставив и следа.

---

Царский двор гудел, как растревоженный улей. Женихи один за другим пытали удачу, но все их попытки были жалки. Царевна смотрела из окна с холодной скукой.

И тут на площадь ворвался Холод. И с ним — Всадник. От пары конь-всадник исходила аурия немой угрозы. Конь цвета грозовой тучи, всадник с лицом, которое больно было разглядывать — будто взгляд соскальзывал с черт, не желая запоминать их. Он даже не оглядел толпу. Взглянул на башню. Конь под ним присел, и земля вздохнула под его тяжестью. Затем — молчаливый, чудовищный взлёт по крутой дуге.

Он летел прямо к окошку. Народ замер. Царевна впервые оторвалась от пяльцев, её глаза расширились. Иван видел её лицо: прекрасное, бледное, с чуть приоткрытыми от изумления губами. Он протянул руку. Расстояние сокращалось. Он уже чувствовал тепло её дыхания, видел испуг и любопытство в её глазах…

Но не хватило. На толщину трёх брёвен. На вершине прыжка он завис на миг, и их взгляды встретились. В его — буря чужих миров и холодная ярость; в её — чистый, первобытный ужас, смешанный с очарованием. Он не достал до её губ. Лишь край его тёмного рукава мелькнул в сантиметре от её щеки.

Конь развернулся в воздухе и рухнул вниз стремительно и неуклонно. Не дав толпе опомниться, всадник вырвался с площади и растворился в городе, будто его и не было.