Сивка - Бурка

Глава 6: Вторая попытка. Жар под кожей.

Через неделю царский клич прозвучал вновь. Братья, уже вкусившие зрелища, снова засуетились. На сей раз средний брат, раздражённый, бросил, не глядя на Ивана:
— Вон за овином кобыла хромая стоит. Бери её. Только отстань.

Иван не стал ждать. Он отпустил несчастную кобылицу в поле и шагнул в чащу. В сердце леса, где воздух был густым от тишины, он выдохнул зов:
— Сивка-Бурка, вещий каурко… Стань передо мной, как лист перед травой.

Отклик был иным. Не тихий гул земли, а глухое, яростное бульканье, будто под ногами закипала магма. Из-под корней великой сосны, из трещины в чёрной, обожжённой молнией глине, вырвался он.

Это был всё тот же конь — Сивка-Бурка, — но в нём теперь бушевала другая стихия. Не леденящая мощь земли, а всепожирающий жар её чрева. Его знаменитая каурая масть тлела алым и багровым, словно под кожей полыхали угли. Из широких ноздрей вырывался не пар, а чадное, едкое пламя, а с каждым ударом копыта оземь высекались снопы искр, прожигающие мох. Воздух зыбился от жара, и пахло серой и расплавленным металлом. Его глаза, те самые, всевидящие, горели теперь не холодным золотом, а ослепительным, белым светом кузнечного горна, в котором плавилась ярость.

Он подошёл так близко, что Иван почувствовал, как сохнет кожа на его лице. И снова голос прозвучал внутри, но теперь он был раскалённым и шипящим, как вода на раскалённой стали:
«Я — ОГОНЬ ПОД ПOKPOВОМ ЗЕМЛИ. Я — ГНЕВ, ЧТО ПРЕТВОРЯЕТ В ПЕПЕЛ. ТЫ ЗВАЛ СИЛУ — ВОТ ОНА. ОБОЖЖЁШЬСЯ — СТАНЕШЬ ЕЮ.»

Конь опустил голову, и его ухо было похоже на вход в жерло вулкана, откуда валил невыносимый жар. Страх Ивана был уже иным — не перед неизвестностью, а перед болью и утратой себя в этом очищающем пламени. Он шагнул вперёд.

Испытание было не из лёгких. Если в первый раз его растягивало и перестраивало, то теперь его сжигало изнутри. Казалось, внутренности превращаются в расплавленный свинец, кровь испаряется, а кости спекаются в единый раскалённый каркас. Это была боль перерождения через уничтожение. Когда он вывалился на другую сторону, его тело было пронизано лихорадочной, яростной силой. Он был молодцем, от которого исходила угроза, как от разожжённой кузни. В его глазах, обычно пустых, теперь тлели отблески того же белого пламени.

На царской площади его появление вызвало не молчаливый ужас, а панику. От всадника и его дымящегося коня волнами расходился нестерпимый жар. Люди отпрядывали, кашляли. Царевна у окна вскрикнула, почувствовав, как сухой, горячий ветер бьёт ей в лицо.

Разбега не было. Сивка-Бурка, воплотивший теперь ярость Бурки, взметнулся с места, как вырвавшаяся на волю лава. Его прыжок был стремительным, прямым и неудержимым. На этот раз Иван видел каждую деталь: блеск слёз на ресницах царевны, узор на её воротнике, испуганный вздох, застрявший в горле. Расстояние сократилось всего на толщину двух брёвен. Он был так близко, что мог бы коснуться её руки. Но слепая, всесжигающая ярость его облика взяла верх над точностью. Конь, достигнув пика, уже рвался вниз, повинуясь инерции бешеной силы. Поцелуя не случилось. Лишь палящее дыхание коня опалило край оконной рамы.

Они скрылись, оставив после себя запах гари и всеобщее смятение. Иван, вернув себе обычный облик в глубине леса, чувствовал во рту привкус пепла и железа, а в груди — не утихающую дрожь невыплеснутой мощи.

Дома братья были не в себе.
— Горит, брат, горит! Глаза-то как у беса! — с суеверным страхом говорил старший, оглядываясь.
— Царевна, слыхал, чуть не упала в обморок от жару, — добавил средний, и в его голосе сквозь страх пробивалось деловое любопытство к такой силе.

Иван, лежа на печи, молча сжимал и разжимал кулак, чувствуя, как в пальцах будто застыла та самая жгучая энергия. Два брёвна. Он почти одолел высоту. Оставалось лишь обуздать силу и сделать последний, точный шаг.