Скала

Скала

– Зачем мы здесь? – вопрос нервный, хотя Кассий и пытается держать лицо. Смешно, конечно, куда ему теперь до прежнего гордого вида? Теперь он весь мой. Мой и вечности.

– Разве здесь дурно? – я забавляюсь его видом. Прежде он мог бы выхватить свой меч и хотя бы попытаться отстоять себя, или позвать своих рабов или ещё что-нибудь подобное, подобающее его беспокойному, желающего мятежа, но не знающего самой сути бунта, духу.

– Вполне красиво, но зачем мы здесь? – он даже не смотрит по сторонам. Высокая скала, её страшный чернеющий отвес, конечно, покрыт зеленью, как и подобает местному мягкому живительному климату, но зелень эта обманчива – слишком страшные здесь обвалы и слишком острые тут края, и упасть легко…

Я не отвечаю, поворачиваюсь к его спутнику. Тот не смотрит по сторонам, стоит равнодушно, взор его пуст, лицо спокойно. У него больше нет беспокойства. У него больше нет мятежа. Ничего нет, кроме смирения.

– А тебе, Марк, здесь нравится? – я пытаюсь его поддеть.

Он пожимает плечами:

– Мне нравится везде, где есть Рим.

– Настоящий, свободный от тиранов Рим! – добавляет Кассий, желая не то ободрить его, не то поддержать себя.

Но Марк не отвечает. Его Рим знал тиранов, и тираны были его частью, а ему известно и другое: тираны были людьми, нет, не чудовищами, а именно людьми, у которых были хорошие и плохие решения, ошибки и шутки.

– Теперь разве не всё равно? – мне и правда интересно. Всё началось замечательно, славно и лихо, но кончилось неминуемым поражением и Тарпейской скалой. Здесь всегда казнили предателей и всегда души известных предателей и бунтовщиков будут попадать в пасть Тьмы именно через это место – здесь пролилось больше всего слёз и больше всего злорадства. И неважно великим силам, совсем не имеет для них значения в чём была суть предательства: в любви, в необходимости, в убеждениях или в банальном подкупе… Тарпейская скала равняет всех.

Её обрывистый склон, обманно познавший на своём подножии зелень, первое и последнее равенство. Люди рождаются в разных условиях, проживают разные жизни и умирают по-разному, но все предатели попадают сюда. Это насмешка, это издевательство и своего рода клеть для меня, правда, души об этом не знают. Им предстоит пройти тут как через врата, и отправиться уже на вечный, самый несправедливый и самый требовательный суд.

– Мне? – Кассий насмешничает и гримасничает. Его лицо бледно, на лбу проступает краснота – он напряжён, он напуган, неизвестность его страшит. Умирать было не так и страшно, всё-таки, смерть от своих рук! – но он просчитался. Он полагал, что сразу отправится к своим богам, что предки, знавшие его натуру, выйдут на защиту, а тут я! Я, который не похож ни на одного из известных ему богов. Я, который никому из живых не был предком. Я, который всего лишь страж этих врат, назначенных исключительно предателям какой-то куда более мощной и яростной силой, чем я.

Но он держит лицо. Он считает себя правым. Он ведёт себя так, словно ещё жив и это забавно, будь я в расположении, я бы даже поаплодировал его выдержке.

– Мне до всего есть дело, ведь я бессмертен! Моё имя, моё деяние…наше деяние! – Кассий крепко хлопает по плечу своего друга. У Марка, всё также молчаливого и держащегося внутреннего смирения, кажется, почти подогнулись колени. – Мы бессмертны. Мы избавили Рим…

– От того, кого Рим любил, – заканчиваю я. Мне известны их дела. Мне видны их жизни. Мне видны минуты их борьбы. Наверное, высшие силы дали мне это зрение и знание, чтобы мне здесь не было очень уж скучно, и я мог себя занять хоть чем-нибудь. – И от того, кого Рим будет помнить.

– Люди любят тиранов! – Марк, про которого я уже почти забыл, разглядывая сосредоточенное умное лицо Кассия, неожиданно поражает резкостью. Кто же знал, что он на неё способен? Кто же знал, что и он умеет кричать, не имея возможности сохранить в себе всю тянущую боль, которая, о, ужас и сюрприз – не проходит со смертью? – Люди ошибаются. Люди любят тех, кто несёт вред свободе и всем её добродетелям! И тот, кто становится истинным злом людей, прикрываясь лживыми милостями…

Запал пропадает также внезапно, как и возник. И я, и Кассий, мы одинаково удивлены этой короткой речью, словно бы заученный для собственного ума, ставшей чем-то вроде самоубеждения и моления, и всё же не прожитой.

Человек может ненавидеть тирана. Но как человек может ненавидеть человека? Тем более, того, кто и сам относился к нему с отцовской любовью, осыпал милостями и был всегда щедр на внимание?

Человек может ненавидеть тирана, может даже его убить и простить себе это, но простить убийство себе подобного, даже самому циничному и жестокому человеку сложно. Помню одного царя, который хвалился тем, что разбил множество горделивых голов, вещавших ему о своей независимости, хвалился войной и победами, когда под его властью полис за полисом сдавались. Но похваление это сменялось мрачностью, когда его никто не видел. Разве только я да и то – тут! И когда он пришёл к этой скале, то бросился с неё сам, даже не дослушав меня, и не сделав ни одной попытки меня переубедить.

Попытка, конечно, не увенчалась бы успехом, но души очень цепляются за мир живых и не хотят идти на последний суд. Наверное боятся. Они могут быть скрытны друг от друга и даже от меня, а там скрыться уже не получится…

– Мы были правы, – говорит Кассий, ему не нравится сбивчивость его друга, не нравится и то, что тот так резко затихает. – Мы были правы. Рим должен быть свободен. Властвовать на оружии, на крови и подкупе… нет, не такого мы хотели для Рима.

– А чего мы хотели? – тихо отзывается Марк, отворачиваясь от меня. Если честно, то даже как-то обидно. Я – единственный страж, последний, кто соединяет мир живых с миром посмертия, а он так легко отворачивается! Даже Кассий косится на меня всё время, нервничает. А этот?! – Не говори мне о справедливости и о свободе, не говори мне о республике…ты сам знаешь, чем стал наш сенат. Ты знаешь, что наши сенаторы погрязли в ещё большем разврате, стяжательстве и интригах. Они сделали это множеством змеиных голов, но тело у этой змеи одно – сенат.