Скандальный развод. Шах и мат, дорогой

Глава 4

Я лежала в больничной палате, сжимая в дрожащей руке телефон, как последнюю ниточку связи с реальностью.

Боль в плече и в голове была тупой, навязчивой, пульсировала в унисон с биением сердца, но страх за Лену и Платона заглушал все физические ощущения, делая их лишь фоновым шумом.

Дверь палаты бесшумно открылась, и в проеме возник Юрий, мой муж. На нем был безупречный деловой костюм, идеально отглаженный, лицо выражало скорее досаду, чем искреннюю тревогу, которая, казалось, должна была бы поглотить его целиком.

— Наконец-то! Где ты был? — голос мой сорвался на хриплый шепот, в нем звучала усталость и накопившееся за последние часы отчаяние. — Я тебе звонила, звонила, ты не отвечал!

— Задержался на встрече, телефон был на беззвучном. Что случилось? Говори толком, — он подошел к кровати, но не сел, лишь облокотился рукой на спинку стула, его взгляд скользил по стенам палаты, словно избегая смотреть мне в глаза.

Я досадливо всплеснула здоровой рукой, и тут же вскрикнула от острой боли в плече, мгновенно пожалев о своем резком движении.

— Да откуда же я знаю? Лене показалось, что она тебя с кем-то увидела у кафе, засмотрелась, дернула руль... Ты был там? Юра? Скажи мне!

Он отвел глаза, его пальцы нервно постучали по гладкой спинке стула.

— Где, где... На совещании, я же сказал. У Фроловых в офисе. Тебе адрес сказать? — он промокнул лоб тонким белым платком, который достал из внутреннего кармана пиджака. — Голова раскалывается, ничего не понимаю. Отстань со своими допросами, ладно? Что с дочерью? Что врач сказал?

Что-то было не так. Его отговорки, его суетливость, его бегающий взгляд – всё это складывалось в тревожную картину. Он отнекивался, избегал моего взгляда, смотрел куда угодно, только не на меня. В висках застучало, мысли путались, сплетаясь в тугой узел страха и подозрений.

Ладно, оставлю это на потом. Сейчас главное – узнать про детей. Я собралась с духом, пытаясь придать голосу спокойствие, которого не чувствовала.

— Отделалась... Отделались легким испугом, — начала я, заставляя себя говорить четко, словно читала сводку новостей. — Сотрясение, есть небольшое кровоизлияние, но врачи говорят, мозг не задет. В течение недели гематома должна рассосаться.

Юра кивнул, выражение лица его немного смягчилось.

— И... и еще два ребра сломано. Она в тугой повязке. — Я сделала глубокий вдох, готовясь выдохнуть самое страшное, то, что разрывало мне сердце на части. — Кормить грудью больше не сможет, Юра. Платона... Платона на искусственное вскармливание перевели.

— Где он сейчас? — спросил муж, его взгляд забегал по палате, как будто он надеялся увидеть люльку с младенцем прямо здесь, рядом со мной. Его голос звучал напряженно, но уже без прежней досады.

— В соседнем корпусе, в детском отделении.

И тут меня накрыло. Вся выдержка, все напряжение последних часов, вся моя попытка держаться – всё лопнуло, как мыльный пузырь, оставив меня наедине с абсолютной беспомощностью.

— Как же он там один, совсем крошечный... — голос сломался, и по щекам потекли горячие, беспомощные слезы. — Совсем один... Там, в этой больнице...

Юрий неловко похлопал меня по здоровому плечу, его прикосновение было неуверенным, почти робким.

— Ну, что ты... Не реви. За ним присмотрят, специалисты...

Его слова, такие спокойные и безучастные, такие холодные к моей материнской боли, добили меня окончательно. Я взорвалась.

— Да как они за ним присмотрят?! Через пень-колоду! Я знаю, как в этих больницах! Иди туда! Сейчас же иди и договаривайся, взятки давай, чтоб к нему подходили, чтоб не лежал обосранный по два часа!

От всплеска гнева в виске резко прострелило, мир поплыл перед глазами, теряя очертания. Я с глухим стоном рухнула на подушки, схватившись за голову. Боль была ослепительной, выжигающей всё, даже слезы, оставляя лишь пустоту и отчаяние.

— Ты что, не знаешь, как у нас смотрят за детьми?! Как будто деньги могут купить нормальное отношение!

Он вскинулся, словно его терпение лопнуло. Лицо, до этого искаженное сдержанным раздражением, вдруг вытянулось, стало резким. Гримаса злости исказила его черты.

— Хватит с меня! Раскомандовалась! — резко бросил он, его голос прозвучал грубо, холодно, — Я всё сам прекрасно знаю! Разберусь без твоих истерик! Вот лежи и выздоравливай, и не суй свой нос, куда не дотягиваешься!

Я онемела. Эти грубые, хлесткие слова повисли в воздухе, обжигая до глубины души. От неожиданности и глубокой обиды перехватило дыхание. Он никогда так со мной не разговаривал. Никогда. Даже в самые тяжелые моменты, когда мы ссорились, в его голосе не было такой ледяной жестокости.

Слезы снова подступили к горлу, но на этот раз это были слезы не от боли за детей, а от горького, обжигающего осознания, что я осталась одна со своей болью, своим страхом и этой внезапной, пугающей действительностью.

— Зачем ты так? Мне обидно, Юр... — прошептала я, чувствуя, как сжимается сердце, — Ну прости, если я сказала что-то не то... Я так боюсь за Платошу... И Леночка там, наверное, плачет, я так волнуюсь... Пожалуйста, поговори с врачами.

— Лана! Ну конечно я поговорю и кому надо занесу. Даже не обсуждается. Просто что ты вечно мне как ребенку разжевываешь я же не имбецил.

Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, сквозь меня, словно я была невидимой.

— Да прямо сейчас и пойду. Тебе что-то надо?

Я лишь растерянно покачала головой.

Резко развернувшись, он вышел из палаты, хлопнув дверью. Звук этот эхом прокатился по коридору, отдаваясь в гулкой тишине. Я осталась одна в этой больничной палате, прислушиваясь к эху его жестоких слов, к стуку собственного сердца, которое отзывалось болью, и к щемящему, всепоглощающему страху за своего внука, которого я, кажется, не смогла защитить даже от равнодушия собственных родных.