Скандальный развод. Шах и мат, дорогой

Глава 5

На следующее утро голова все еще раскалывалась, но боль была уже тупой, терпимой, словно обычная мигрень, а не страшная катастрофа.

Гораздо сильнее болело внутри. От обиды. От непонимания. От ледяного тона Юры, который словно заморозил все мои чувства.

Я лежала и смотрела в потолок, перебирая вчерашний разговор, пытаясь понять, где произошел сбой, где я упустила что-то важное. Его раздражение, его грубость... Это было не похоже на него. Вернее, не похоже на того человека, за которого я вышла замуж, с которым делила жизнь, радости и горести.

Когда он стал таким жестким? Может, у него проблемы на работе? Но ведь семья всегда важнее… По крайней мере для это всегда так было.

Не выдержав этого гнетущего молчания и терзающих мыслей, я снова набрала его номер. Трубку взяли не сразу, и когда он наконец ответил, в его голосе не было ни капли беспокойства, только сплошное, раздражение.

— Ну что опять? Я же сказал — не названивай мне. У меня важные переговоры.

— Ты решил вопрос с Платоном? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он предательски дрогнул на последнем слове. — Договорился, чтобы присматривали? Чтобы не оставляли одного?

— Все нормально, я сказал! — отрезал он, и в его тоне уже не было и следа прежней заботы, только холодное отстранение. — Не названивай!

Что-то внутри меня оборвалось. Хрупкая ниточка надежды, на которой я держалась последние часы, окончательно порвалась. Холодная ярость подступила к горлу, обжигая его, как кислота.

— Да что с тобой вообще происходит? — прошипела я в трубку, не в силах сдержать накопившуюся злость. — Ты совсем на старости лет тронулся? У тебя дочь единственная в больнице! И внук! И жена, вообще-то, тоже! Мы в аварию попали, ты помнишь?

И в этот момент, в тишине, повисшей после моих слов, я услышала.

Слабый, но отчетливый женский голос на заднем плане, словно издеваясь над моей болью: «Ты идешь?»

Сердце пропустило удар. Юрий тут же прикрыл трубку рукой, пытаясь заглушить звук, но его приглушенное «да-да, жди» прозвучало для меня громче любого гонга.

— Где ты вообще? — выдавила я, и голос мой предательски дрогнул, — Ты не в больнице, да? Я думала ты приедешь.

— Я сказал, работаю! — прозвучало уже откровенно злобно, словно я была причиной его проблем.

В глазах потемнело от обиды и унижения. Все, что я чувствовала — страх, боль, беспокойство — все это затмилось этой новой, жгучей обидой.

— Да пошел ты, Крымов! Я обиделась! — крикнула я, и слова эти вырвались сами собой, полные отчаяния и горечи.

Я бросила трубку, и слезы снова покатились по щекам, беззвучные, горькие, сотрясая мое тело.

Конечно. Там же ПЕРЕГОВОРЫ! Конечно, девки какие-то, игры, турниры. Это все важнее его собственной семьи. Важнее дочери в реанимации и жены, которая только что попала в аварию.

Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить ту, что терзала сердце.

Слезы не принесли облегчения, только оставили после себя горький привкус во рту и звенящую пустоту в груди. Лежать дальше было невыносимо. Мое тело, измученное болью и волнением, требовало покоя, но душа кричала от беспокойства.

Мне нужно было видеть Лену. Убедиться своими глазами, что она жива, что с ней все действительно «нормально», как говорят врачи, что эти слова не пустые утешения.

С трудом, превозмогая тупую боль в плече и голове, я спустила ноги с койки. Я вышла в коридор, придерживаясь за стену. Голова еще немного кружилась, но я упрямо двигалась вперед, держась за холодную, казенную стену.

Дойти до поста медсестер, который виднелся в конце коридора, казалось настоящим подвигом.

— Моя дочь, Лена Крымова... — голос мой сорвался, — Я хочу ее видеть. Мне сказали, она в сознании...

Дежурная медсестра, та самая, что ставила мне капельницу, молодая женщина с усталыми глазами, покачала головой, ее взгляд скользнул по моему болезненному виду.

— Вам нельзя вставать. Вы же сами еле на ногах держитесь. К тому же, к ней никого не пустят, она все еще в реанимации. Доступ туда строго ограничен.

— Но вы же сказали, что она в сознании! Я должна ее увидеть! Я ее мать! — настаивала я, чувствуя, как нарастает отчаяние.

— Она в сознании, да, но очень слаба. Ей нужен покой. Заходить нельзя, — ее тон был твердым, профессиональным, но не злым. Затем она добавила, и в ее словах прозвучало что-то, от чего у меня сжалось сердце, словно от удара. — Ваш муж уже просил за ней понаблюдать внимательнее. Мы наблюдаем. Не переживайте.

Муж. Просил. Эти слова прозвучали как удар. Значит, он все-таки нашел минутку, чтобы озадачиться дочерью, когда я от него так и не дождалась нормального ответа? Неужели так сложно было сказать? Что за отношение!

— А что с ребенком? — перевела я дух, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Где Платон? Вы сказали, он в соседнем корпусе. Где именно? Скажите мне, пожалуйста! Я хочу туда сходить и сама убедиться.

— В детском отделении, я же говорила. Вам нужно лежать. Сейчас же ложитесь, — ее тон стал более настойчивым, но теперь в нем не было и тени снисходительности.

— Позвоните туда, — потребовала я, и в голосе моем зазвучали нотки, которых не было в нем давно. Нотки отчаянной, требовательной матери, готовой идти напролом. — Выясните, как он. Сейчас же. Узнайте, кормят ли его, меняют ли подгузники, не лежит ли один.

Медсестра недовольно поморщилась, ее профессиональное спокойствие, казалось, дало первую трещину. Она явно считала меня истеричной и неразумной пациенткой, которая не понимает своего состояния. Но, бросив на меня быстрый взгляд, полный упрека, она все же сняла трубку телефона, который стоял на столе.

Я стояла, прислонившись к стене, ощущая ее холод через тонкую рубашку, и ждала, чувствуя, как по спине бегут мурашки от слабости и беспокойства. Каждая секунда ожидания была пыткой, мучительной, изматывающей. Я слышала ее приглушенный голос, ее короткие ответы.