Скандальный развод. Шах и мат, дорогой

Глава 7

Детское отделение встретило меня гулкой тишиной, совершенно иной, чем в палатах для взрослых. Здесь царил особый, тревожный покой. Хотя, по логике, ведь должно же все быть наоборот?

Длинный коридор, по бокам — палаты с большими стеклянными окнами, через которые проникал скудный вечерний свет. В одной из них, за толстым, звукоизолирующим стеклом, стояло несколько прозрачных пластиковых кроваток-кюветов. В двух из них лежали дети, свернувшись клубочками, похожие на крошечных ангелочков.

И в одной я увидела знакомое одеяльце...

Сердце замерло на миг и вновь постилось в скач. Это был Платон. Его личико было багровым от крика, который я, казалось, слышала сквозь это проклятое, звукоизолирующее стекло. Он надрывался, судорожно дергая ножками, и его тоненькие ручки сжимались в кулачки. Отчаяние в его глазках, таких маленьких, но таких выразительных, пронзило меня насквозь.

Я толкнула дверь, которая, к моему удивлению, оказалась не заперта. В палате никого не было. Тишина взорвалась, нарушаемая его отчаянным, надрывным ревом, который, казалось, сотрясал стены.

Я подбежала к кроватке, игнорируя ноющую боль в плече, и осторожно взяла его на руки. Он был легким, как пушинка, и весь напряженный от плача, его маленькое тельце дрожало.

И тут меня ударил запах. Едкий, кислый, вызывающий тошноту. Он обкакался.

Я огляделась, увидела в углу пеленальный столик со всем необходимым. Рядом раковину.

И когда я, дрожащими руками, начала его пеленать, у меня вырвался сдавленный стон. Его попа и верхняя часть бедер были покрыты страшным красным раздражением, красными пятнами стертой кожицы.

Это не было следствием одного только что случившегося «происшествия». Он явно лежал в этом несколько часов, в мокром. Грязный и, без сомнения, голодный.

Его плач был не просто плачем новорожденного, а криком о помощи, который оставался неуслышанным.

Ярость, горячая и слепая, ударила мне в голову, вытесняя страх и боль. Бестолковые, безразличные твари! — пронеслось в сознании, и я едва сдержалась, чтобы не закричать от досады и обиды за малыша.

Как можно так относиться к новорожденному ребенку?! Как можно было оставить его плакать в таком состоянии?!

Оглядевшись, я увидела на тумбочке стопку чистых пеленок и пачку влажных салфеток. Дрожащими от гнева и жалости руками я принялась его переодевать. Он кричал, выгибался, и каждое его движение отзывалось во мне острой болью. Я говорила с ним шепотом, убаюкивала, пыталась успокоить, гладя по его крошечной спинке.

Прошло двадцать мучительных минут, прежде чем его рыдания перешли в прерывистые всхлипы. Смеси я здесь не нашла, только бутылочку с водой. Напоила моего бедного, сладкого мальчишку. Сердце так за болело за малыша. За это время, мне казалось я всех прокляла в этой больнице до седьмого поколения.

Наконец, истощенный он уснул у меня на груди, уткнувшись мокрым от слез носиком в мою больную руку.

За все это время никто не вошел. Ни одна медсестра. Никто. Словно нас не существовало.

Аккуратно запеленав его в чистое, мягкое одеяльце, я вышла в коридор, держа мое сокровище на руках. Мое сердце колотилось не от слабости, а от гнева, который теперь был направлен в одну точку.

Я дошла до поста медсестры, тот был пуст.

— Эй! Кто-нибудь! Где у вас заведующая? — мой голос прозвучал резко в оглушающей в тишине коридора, заставляя медсестру, вынырнувшую из одной из палат.

— Что вы делаете? Вы кто? Что с ребенком?

— Я его бабушка! И сейчас я буду разбираться, почему мой внук лежит и кричит с язвами по всему телу. И тот, кто в этом виноват, пожалеет, что вообще сюда устроился работать!

Молоденькая девица ошарашенно уставилась на меня.

— Куда идти? — рявкнула я.

Та испуганно указала на дверь в конце коридора.

Я вошла, не стуча, чувствуя, как адреналин бурлит в крови.

Женщина в белом халате, вероятно, заведующая, подняла на меня усталые глаза.

— Добрый вечер, — она видимо правильно считала мои эмоции, потому что сразу подобралась и привстала.

— Я вас засужу! — прошипела я, стараясь говорить тихо, чтобы не разбудить Платона, но каждое слово было наполнено яростью. — Дайте мне бланк, я буду заявление писать. И пойду с ним по всем инстанциям!

— Женщина, успокойтесь! — заведующая поднялась, ее лицо выражало смесь раздражения и усталости. — Что случилось. Мы во всем разберемся.

— Вижу я как вы разбираетесь! Мы с дочерью и внуком попали в аварию. Дочь в реанимации. Мы обе в «Травме». А Платончика принесли к вам. Одного. Без грудного вскармливания. И что я вижу? Да у него язвы на попе! Лежит голодный надрывается. Что за люди такие? Как так можно?

— Что вы такое говорите? Персонал работает на износ. Зарплаты крошечные, персонала не хватает! Две медсестры на все отделение! Сейчас пересменка, они тоже люди, им надо хотя бы поесть!

— Да что вы мне рассказываете? — я подошла ближе, чувствуя, как мое тело напряглось, готовое к битве. Я, не говоря ни слова, легонько развернула уголок одеяла, показывая ей красную, воспаленную кожу на попе ребенка, с кровоточащими язвами. — У него вся попа в язвах! Он так лежал несколько часов! Они что, не заходят к новорожденным часами? Ваши «люди» в пересменку?

Не дожидаясь ответа, я схватила со стола чистый листок и ручку.

— Пишу заявление, и только попробуйте не завизировать. Я это так не оставлю. И сейчас я заберу ребенка. Здесь я его больше не оставлю!

— Вы не имеете права! — всплеснула руками заведующая, ее голос звучал теперь уже скорее испуганно.

Голова закружилась от прилива адреналина, но я стояла твердо, чувствуя, как меня поддерживает ответственность за этого крошечного, беззащитного малыша.

— Это ВЫ не имеете права! Я засужу вас, если он здесь останется хоть на минуту! Мы с дочерью попали в аварию, у нее молоко перегорает, ребенок остался без матери и без молока! И вы еще смеете мне говорить о правах? Иначе я за себя не отвечаю!