Скандальный развод. Шах и мат, дорогой

Глава 8

Я стояла, прислонившись к двери, и не могла оторвать глаз от спящего Платона. Его ровное дыхание было единственным якорем в хаосе моих мыслей. Что я наделала? Где взять смесь? Пеленки? Как ухаживать за ним одной в больничной палате?

Дверь резко открылась, едва не сбив меня с ног. На пороге стояла та самая медсестра, Антонина Петровна, с круглыми от ужаса глазами.

— Что вы делаете?! — выдохнула она, уставившись на сверток у меня на руках. — Это же ребенок из детского отделения! Вы не имеете права его забирать! Это строго запрещено!

— Да мне плевать на ваши запреты! — прошипела я, прижимая Платона крепче. — Посмотрите на него! Он был грязный, голодный и с дикими красными пятнами и раздражением по всему телу, от лежания в мокрых тряпках! Я не отдам его обратно в этот ад!

Медсестра, багровея, выскочила из палаты и через минуту вернулась с молодой девушкой-врачом. Та выглядела растерянной, ее взгляд метался от моего решительного лица к спящему ребенку.

— Вы же понимаете, что так нельзя? Что произошло? — начала она, но я ее перебила.

— А я знаю? Произошло то, что персонал вашей больницы не выполняет свои обязанности! Я не отдам ребенка. Попробуйте только отнять! — Мой голос дрожал от ярости и страха. Я была готова бороться до конца.

Молодой врач замолчала, провела рукой по лицу. Было видно, как внутри нее борются страх перед начальством и понимание случившегося. Наконец, она выдохнула.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Мы пойдем вам навстречу. Ребенок может остаться с вами. Но вы должны понимать... — она бросила взгляд на медсестру, — ...что это абсолютно незаконно. И если это получит огласку, я лишусь работы. Как и наша... — она чуть заметно кивнула в сторону медсестры, — ...замечательная Антонина Петровна. Вы же нам таких проблем не устроите? Мы попробуем решить все тихо. А завтра вы напишете отказную и долечиваться поедете к себе домой.

В ее глазах читалась мольба. Она рисковала всем.

— Договорились, — кивнула я, чувствуя, как напряжение немного спало. — Но тогда принесите мне кроватку для малыша, смесь, памперсы, пеленки. Все, что нужно.

Антонина Петровна фыркнула и пробурчала себе под нос:
— Все приносят свое. Устроили здесь черти что, частный санаторий...

— Антонина Петровна! — резко остановила ее врач. — Принесите, пожалуйста, все необходимое из запасов отделения. Этот случай выдающийся.

Медсестра, бормоча что-то невнятное, нехотя вышла. Врач еще раз взглянула на меня с немым вопросом и последовала за ней.

Я осталась одна. Осторожно, чтобы не разбудить внука, я подошла к кровати и села на край. Дрожь в руках не утихала. Я только что выиграла небольшую битву, но война была далека от завершения. У меня на руках был новорожденный ребенок, а за стенами больницы бушевал мир, в котором мой муж предал меня, а дочь боролась за жизнь. Но глядя на мирное личико Платона, я поняла одно — отступать было некуда.

Врач, представившаяся Алисой Викторовной, вернулась через полчаса. И не одна. Ее сопровождала еще одна недовольная медсестра, как оказалось, из детского отделения. Она бурчала себе под нос, но высказаться открыто не решилась.

Оказалось, что у Платона были и вещи, и памперсы. Причем, наши, домашние, значит их кто-то привез. Кто? Юра?

Но не успела я обдумать эту мысль.

— Вот, пока этого хватит, — тихо сказала врач, оглядываясь на дверь.

Она немного мне помогла, расспрашивая что произошло и где отец ребенка. Я объяснила всю ситуацию. На что женщина лишь горестно вздохнула.

Платоша к этому времени проснулся, покушал и снова уснул, разметав в стороны ручки. Алиса Викторовна смотрела на него, и в ее глазах было неподдельное участие.

— Спасибо вам, — искренне прошептала я. — Вы не представляете...

— Как ваша дочь? — спросила она, переведя взгляд на меня.

Жалобы сами полились из меня, тихие, горькие.

— Она в реанимации. К ней не пускают... Я не знаю, как она там, одна... Не могу ее увидеть, не могу поговорить... А тут еще этот кошмар с ребенком...

Алиса Викторовна снова посмотрела на спящего Платона. Видно было, как она колеблется, внутренний конфликт отражался на ее лице.

— Сердце кровью обливается, — тихо сказала она, больше себе, чем мне. Потом, словно приняв решение, резко выпрямилась. — Хорошо. Только тихо. И ни слова никому.

Она подошла к выходу, жестом ведя меня за собой. Я, накинув халат, послушно последовала за ней. Мы шли пустынными коридорами, сворачивая в какие-то служебные переходы. Наконец, она остановилась у неприметной двери с табличкой «Реанимационное отделение №2».

Провела картой-пропуском, дверь бесшумно отъехала.

Она ввела меня внутрь.

Воздух был густой, насыщенный запахом антисептика и тихим, мерным писком аппаратуры. Полумрак. И в этом полумраке, в центре палаты, заставленная мониторами, лежала она. Моя Леночка.

Вся в проводах. Тонкая трубка кислородной маски закрывала нижнюю часть ее лица. На груди — датчики, на руке — капельница. Ее лицо было бледным, почти прозрачным в свете синеватой лампы. Синяки под глазами казались фиолетовыми пятнами на фоне белизны кожи. Она спала, ее дыхание было ровным, но каким-то безжизненным, подчиняющимся ритму аппарата.

Тихий, сдавленный всхлип вырвался у меня. Я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Стало так страшно, так леденяще-жутко, что ноги подкосились.

Она что же умирает? — пронеслось в голове панической мыслью. Она так похожа на восковую куклу... Бездушную, холодную... Аппараты, капельницы... Почему же меня обманули и сказали, что все хорошо? Вернется ли она ко мне?

Я смотрела на ее неподвижную руку, такую хрупкую, и представляла, как она держит Платона, как смеется. А сейчас... Сейчас между нами была эта стена из медицинской техники, эта бездна болезни.

А что, если она не проснется? Что, если я останусь одна с маленьким внуком на руках и с памятью о дочери, которую не уберегла?