Скандальный развод. Шах и мат, дорогой

Глава 10

Чтобы заглушить гулкую тишину и отвлечься от мучительного ожидания, я взяла пульт и включила телевизор, висевший под потолком. Бессмысленно перебирала каналы, почти не видя картинки, пока не наткнулась на новости. И тут мое сердце на миг замерло и забилось учащенно.

На экране — его лицо. Юрий. Мой муж. Он стоял перед камерами в дорогом костюме, но его осанка, его взгляд... что-то было не так. Диктор невозмутимо вещал: «...и сенсационное поражение на международном турнире по шахматам потерпел сегодня Юрий Крымов. Фаворит, на которого делали ставки многие...»

Меня захлестнула волна острого, жгучего, почти физического злорадства. Проиграл. Сидел там, развлекался, пока мы тут боролись за жизнь, и в итоге проиграл. Я понимала, что это низко — радоваться неудаче родного человека. Но я не могла с собой совладать. Обида и предательство сидели во мне слишком глубоко.

Я надеясь услышать еще какие-то унизительные подробности, но...

Дверь в палату распахнулась с тихим скрипом. Все мысли о муже, о турнире, о злорадстве — все разом испарилось. В проеме, медленно и торжественно, въехала каталка. И на ней Леночка!

Я тут же выключила телевизор и, отбросив пульт, направилась к дочери, жадно ее рассматривая.

Она лежала, закутанная в больничное одеяло. На ее лице, еще бледном и осунувшемся, проступали желтовато-зеленые разводы подживающих синячков. Ссадины на лбу и щеке уже поджили, но были еще видны. Но это было не главное. Главное — ее глаза. Они сияли. Они были живыми, родными, и в них светилась слабая, но самая искренняя на свете улыбка.

— Мам... — тихо выдохнула она.

У меня внутри что-то оборвалось. Слезы, которые я пыталась сдержать все эти дни, хлынули потоком. Я не помню, как оказалась рядом, как, не разбирая дороги, кинулась к ней, обвивая ее осторожно, боясь задеть, причинить боль. Я плакала, прижимаясь щекой к ее волосам, вдыхая знакомый, родной запах, смешанный с больничным запахом.

— Родная моя... Доченька... — я бормотала сквозь рыдания, гладя ее по спине, по голове, убеждаясь, что она здесь, она настоящая. — Как ты? Боже, как я волновалась... Не говорили ведь ничего толком!

— Ничего, мам, уже лучше, — ее голос был слабым, но твердым. — Платоша? Где он? С ним все хорошо?

— Все хорошо, солнышко, все хорошо, — зашептала я, вытирая лицо рукавом халата. — Он тут, спит.

Недовольное фырканье позади заставило нас обеих вздрогнуть. Санитарка, переминаясь с ноги на ногу, нетерпеливо кашлянула.

— Дорогие мои, пообнимаетесь потом, у меня народу полбольницы, — буркнула она. — Надо помочь ей перебраться на кровать.

— Сейчас, сейчас, — кивнула я, отрываясь от дочери. Осторожно, как хрустальную вазу, я помогла Лене спустить ноги с каталки и, поддерживая ее, перевела на соседнюю кровать. Она была такой легкой, почти невесомой.

И тут ее взгляд упал на маленькую кроватку. И все ее существо, все ее внимание сосредоточилось на спящем сыне.

— Мам... можно? — она прошептала, и в ее голосе была такая тоска, такая безграничная нежность, что у меня снова подступил ком к горлу.

— Конечно, родная.

Я на цыпочках подошла к Платоше. Он спал, разметав ручки, его щечки порозовели после кормления. Я бережно, с бесконечной осторожностью, подняла его на руки, чувствуя, как его тепло и тяжесть наполняют меня тихим счастьем. Подошла к Лене и так же медленно, положила рядом с ней наш бесценный сверточек.

Она приняла его, прижала к груди, склонившись над ним всем телом. Ее пальцы дрожали, когда она проводила по его бархатистой щечке. Она смотрела на него, не отрываясь, и в ее глазах была вся вселенная — любовь, боль, облегчение, надежда. А я смотрела на них — на свою дочь и своего внука. И впервые за эти бесконечные дни в мою израненную душу снизошла благодать. Тихая, светлая, всезаполняющая.

Они были здесь. Они были вместе. Они были живы. И ради этого стоило бороться. Ради этого стоило жить.

Мы не могли наговориться. Слова текли рекой — тихие, торопливые, перебивающие друг друга. Я гладила ее руку, она сжимала мои пальцы, и мы снова и снова возвращались к тому страшному дню, к деталям, к страхам. И вот, в паузе, ее лицо исказилось от боли.

— Мам, а у меня грудь... просто ужас, — прошептала она, слегка сгибаясь. — Горит огнем. Кажется, молоко никуда не делось, а сейчас, когда я Платошу взяла на руки... там просто свинцом налилось. Больно дотронуться.

Я растерялась. Своих детей я кормила давно, и таких проблем не помнила. Что делать? Сцеживать? Но можно ли?

— Доченька, давай позовем педиатра, — предложила я, чувствуя себя беспомощной. — Пусть посмотрит, что скажет. Вдруг нельзя теперь?

— Мне вообще сказали, что у меня ребра... не перелом, но трещины в двух, — тихо сказала Лена, стараясь дышать поверхностно. — Дышать тяжеловато. Гипс не накладывали именно из-за груди, чтобы не передавить. Просто тугая повязка. Я и так мучаюсь, а тут еще это...

Я быстро вышла в коридор и попросила медсестру вызвать педиатра. Та, нехотя, куда-то позвонила.

Мы ждали, и Лена лежала с закрытыми глазами, стараясь не шевелиться. Я смотрела на нее и на спящего рядом Платошу, и сердце сжималось от любви и жалости.

И вот дверь открылась. На пороге стояла не просто педиатр, а та самая заведующая детским отделением, с которой я накануне так резко разговаривала. Она вошла, и ее взгляд скользнул по мне, по Лене, по ребенку. И замер. В ее глазах было не раздражение, не гнев, а какое-то странное, глубокое удивление. Как будто она увидела что-то невозможное.

Я, стараясь быть вежливой, но не в силах скрыть тревогу, задала вопрос, который мучил нас обеих:
— Скажите, пожалуйста... можно ли кормить грудью после трех дней воздержания? Молоко не испортилось там? Может, его нужно сцедить? А то у нее очень болит, прямо горит все.

Лена приоткрыла глаза и смотрела на врача с тихой надеждой и страхом.

Заведующая молчала. Она смотрела на нас, и в ее лице было какое-то сложное выражение — недоумение, растерянность и что-то еще, чего я не могла понять.