Скандальный развод. Шах и мат, дорогой

Глава 11

Воздух в палате стал густым и тяжёлым. Я перевела взгляд на Лену. Её глаза были широко распахнуты, в них читался шок, а затем медленно наступающее отвращение.

Она инстинктивно прижала к себе сына, словно пытаясь оградить его от грязи, которую принёс её отец, от того, кем он оказался.

Я не заплакала. Не закричала. Во мне всё замерло и опустошилось. Предательство, которое я чувствовала раньше, было лишь тенью, тонкой гранью на пути в бездну.

Теперь оно обрело форму, имя и лицо. Стриптиз-клуб? Проститутки? Боже… как же низко он пал. Неужели это стоило позора на весь мир? Это было так унизительно, так грязно, что хотелось закрыть глаза и забыть, что это реальность. Но я не могла.

Я медленно повернулась к заведующей. Во рту был привкус горечи моей прежней жизни, которая рушилась на глазах.

— Спасибо, что сказали, — мой голос прозвучал ровно и глухо, — Теперь я точно знаю, что наши с дочерью проблемы — действительно самые важные. И решать их мы будем без него.

Я посмотрела на Лену, на её большие, полные слёз глаза. Она смотрела на меня, и я видела в них страх, но и что-то другое – зарождающуюся решимость. Я кивнула ей. Это был кивок согласия и поддержки. Молчаливый обет. Война только началась, но теперь я точно знала, кто мой враг. Не только он, но и эта боль, это унижение, которое он принёс.

Внутри у меня всё заледенело. Каждая клетка, каждый нерв будто превратились в осколки льда. Глупая, истеричная часть моего сознания хотела переспросить: «Что? Не послышалось? Этого не может быть!» Но другая, более сильная и гордая, отчаянно желала одного — чтобы эти слова никогда не долетали до моего слуха. Чтобы этот стриптиз-клуб, эти женщины, это публичное унижение остались в параллельной вселенной, где меня не существует.

Заведующая стояла и смотрела на меня. И не просто смотрела — она впивалась в меня взглядом, полным ненасытного, живого любопытства. В её глазах я читала явное ожидание — вот сейчас, сейчас она рухнет на кровать, зарыдает, начнёт рвать на себе волосы и выливать грязные подробности личной жизни. Она ждала от меня чуть ли не «цыганочки с выходом», спектакля себе на потеху, чтобы потом с самодовольным видом пересказать это в курилке.

И от этой бестактности, от этого голодного взгляда, внутри меня начал просыпаться и закипать тот самый вулкан, что секунду назад был скован льдом. Ярость раскаленным свинцом заполнила жилы. Я почувствовала, как пальцы сжимаются в кулаки, как напрягаются мышцы.

— Вам не кажется, — я процедила сквозь стиснутые зубы, и каждое слово было обжигающе-холодным, — что вопросы личной жизни пациентов к вашей работе не имеют никакого отношения? И вас, мягко говоря, это не касается?

Женщина отпрянула, как от внезапного толчка. Она напускно изобразила смущение, прижала руку к груди, но я отчетливо видела в ее глазах досаду. Она так ждала скандала, истерики, а получила ледяную стену.

Я зло скрипнула зубами, чувствуя, как скулы свело от напряжения. Сейчас главное — Лена. Только Лена и Платоша. Они — мой мир, моя реальность.

— Консультацию дайте мамочке молодой по грудному вскармливанию, — сказала я, и мой голос снова обрел металлическую твердость, — и больше мы вас не задерживаем.

Врач, сбитая с толку таким поворотом, засуетилась. Ее позерство мгновенно испарилось, сменившись профессиональной суетой. Она подошла к Лене, стала расспрашивать о симптомах, осторожно попросила показать грудь.

Лена, бледная и испуганная, покорно выполняла ее указания, украдкой бросая на меня взгляды, полные боли и немых вопросов.

Вердикт был ожидаемым, но от этого не менее тревожным.

— У вас начался застой молока, лактостаз, — констатировала врач, уже без всякого издевательства в голосе. — Нужно прикладывать ребенка как можно чаще, но... — она сделала паузу, — я не видела вашу историю болезни, думаю, сначала необходимо сцедить все молоко молокоотсосом. Вам наверняка вводилось много агрессивных препаратов, ребенку это может навредить. Первую порцию — только сцедить и вылить. Потом можете возобновлять кормление.

Я кивнула, принимая эту информацию как боевую задачу. Хорошо. Будем сцеживать. Будем кормить. Будем решать проблему, которая есть здесь и сейчас.

А все, что творится за стенами этой больницы — весь тот цирк с его проигрышами и проститутками — пусть остается там. У меня здесь идет своя война. Где здоровье моих близких под угрозой.

Я отошла и отвернулась к окну, делая вид, что разглядываю серый больничный двор. Я не могла смотреть на Лену — на её бледное, потерянное лицо, на глаза, в которых плескался тот же самый шок и неверие, что и во мне.

Она кивала врачу, но взгляд её был пустым, она явно не слышала ни слова. Она то и дело бросала на меня встревоженные взгляды, и я понимала — она тоже хочет спросить: «Мама, это правда? Скажи, что нам послышалось».

Но мы обе знали, что не послышалось. Эта правда была слишком реальной.