Скандальный развод. Шах и мат, дорогой

Глава 12

Неожиданно в тишине палаты, нарушаемой лишь ровным дыханием Платоши, прорезался настойчивый, вибрирующий звонок.

Все — я, Лена, даже заведующая — резко замолчали и уставились на сумку, из которой доносился этот звук. И в этой тяжелой, гнетущей тишине все мы, без единого слова, однозначно поняли.

Это звонил он.

Лена замерла, ее пальцы вцепились в край одеяла. Ее широко раскрытые глаза, полные боли и недоумения, были прикованы к моей сумке.

Заведующая застыла с профессионально-бесстрастным лицом, но в ее глазах читалось неприкрытое любопытство. Она ждала. Ждала, каким будет мой следующий шаг.

А телефон звонил. Настойчиво, требовательно, раздирая тишину, в которой еще висели отзвуки только что произнесенного приговора.

Внутри все сжалось в тугой комок — из обиды, гнева и леденящего страха.

Я медленно протянула руку к сумке. Каждое движение давалось с трудом. Пальцы нащупали холодный корпус телефона. Я вынула его. На экране светилось его имя. То самое, что когда-то заставляло мое сердце замирать от нежности, сжиматься от любви.

Теперь оно было проткнуто тысячами игл. Кровоточило и болело.

Сейчас он будет оправдываться. Или, что хуже, врать.

Я посмотрела на дочь. На ее осунувшееся лицо, на синяки под глазами. Вспомнила, как она боролась за жизнь, пока он... «участвовал в турнире»…

И тогда что-то щелкнуло.

Мой палец лег на кнопку. Не на ту, что принимает вызов, а на соседнюю. Я провела им по экрану, и настойчивый звонок оборвался, уступив место гробовой тишине.

— Мама... — прошептала Лена.

— Всё, — тихо, но четко сказала я, опуская телефон на тумбочку. — Мне ему нечего сказать.

В палате повисла звенящая тишина.

Врач, поняв, что зрелища не будет, с неохотой засобиралась.

— Ну, если всё ясно... Молокоотсос пришлю. — Она бросила на меня последний оценивающий взгляд, полный невысказанного разочарования, и вышла.

Когда дверь закрылась и мы остались наедине, всё внутри оборвалось. Воздух будто выкачали из палаты. Глоток за глотком, я пыталась вдохнуть полной грудью, но не могла. Комок в горле сжимался всё туже, грозя перекрыть дыхание.

Стриптиз-клуб... Проститутки... как же это отвратительно. На всю страну… на весь мир!

Меня жег не его обман. А, скорее, моё унижение. Унижение женщины, которая отдала этому человеку лучшие годы, верила, строила общую жизнь, рожала ему дочь, поддерживала... А он... Он предпочёл грязь. Публичный позор. И ведь знал, знал, что это станет достоянием общественности! Значит, ему было всё равно. На меня. На Лену. На репутацию, которую мы так берегли.

Перед глазами поплыли пятна. Я смежила веки, пытаясь выдавить жгучую влагу, подступающую к глазам.

Не сейчас. Только не сейчас.

Я не могла позволить себе дать слабину. Не перед Леной. Она и так напугана, искалечена, её мир рухнул в одночасье. Если я свалюсь сейчас, ей будет не на кого опереться.

Я сделала ещё один судорожный, прерывистый вдох, заставляя лёгкие работать. Разжала пальцы, вонзившиеся в ладони, и медленно обернулась к дочери.

Она сидела, прижав спящего сына к груди, и смотрела на меня. В её глазах стояли слёзы, но она тоже не плакала. Она ждала. Ждала моего решения.

И в этой тишине, в этом полном доверии и беззащитности, была такая бездна детской боли, что моё сердце сжалось с новой силой.

Я подошла к её кровати, села на край и осторожно, чтобы не разбудить внука, обняла её за плечи. Она прижалась ко мне лбом, и всё её тело содрогнулось от сдерживаемых рыданий.

— Всё будет хорошо, — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Я гладила её волосы, чувствуя, как по моей собственной спине бегут мурашки от пробирающего до нутра холода, — Мы справимся.

День тянулся мучительно медленно. Мы с Леной почти не разговаривали, погруженные каждая в свои мысли. Тишину нарушал только писк молокоотсоса и тихое кряхтение Платоши, которого Лена, преодолевая боль в ребрах, снова и снова пыталась приложить к груди после сцеживания. Казалось невероятным, но нас действительно оставили в покое. Ни врачи, ни медсестры — никто не нарушал наше уединение.

Неужели в этом царстве равнодушия нашлась капля такта? — с горькой иронией подумала я.

Когда за окном стемнело и в коридоре зажглись тусклые лампы, в палату без стука ввалился Игнат. Он был румяный, запыхавшийся, словно бежал через весь город с самого аэропорта.

В одной руке он сжимал огромный букет роз, в другой — тяжелый пакет, из которого выглядывали дорогие сладости и фрукты.

— Леночка! Солнышко! — его громкий, счастливый голос оглушительно прозвучал в тихой палате. Он бросился к кровати, но, увидев бледное лицо жены и спящего ребенка, резко затормозил. — Боже, как я переживал! Связь была ужасная, я не мог дозвониться! Как ты? Как малыш?

Он опустил свои дары на тумбочку и устремился обнимать Лену, но я уже поднялась с места.

— Я... я вас оставлю, — тихо сказала я, чувствуя, как накатывает новая волна усталости и той самой «поганоты» на душе, что разъедала меня изнутри весь день.

Мне было невыносимо видеть это проявление любви и заботы, такой искренней и настоящей, в то время как моя собственная жизнь лежала в руинах. Я потянулась к халату.

— Нет, мам, останься! — Лена посмотрела на меня, и ее глаза, только что засиявшие при виде мужа, наполнились слезами. Она все поняла. Поняла, почему я хочу сбежать. И от этого осознания ее собственное счастье стало для нее пыткой. Ее губы задрожали. — Пожалуйста...

Но было уже поздно. Моя попытка уйти, чтобы не омрачать их встречу, стали последней каплей. По ее щекам покатились тихие, горькие слезы.

Игнат, растерянно глядя то на плачущую жену, то на меня, замер в нерешительности.