Скандальный развод. Шах и мат, дорогой

Глава 13

Игнат, наконец, заметил гнетущую атмосферу в палате. Его искренняя, до этого момента широкая улыбка, потухла, словно свеча, задутая резким порывом ветра. Взгляд, обычно теплый и внимательный, стал серьезным, сосредоточенным, словно он пытался прочесть невысказанное на лице жены.

Он осторожно, почти трепетно, сел на край кровати, касаясь ее ноги, поглаживая, а затем мягко взял Лену за руку. Он не мог понять, что происходит и был встревожен.

— Что-то случилось? — тихо спросил он, его голос звучал непривычно мягко, почти сдавленно. — Что-то с малышом? С тобой? Ты так побледнела...

Лена, всхлипывая так, что ее плечи дрожали, вытирая слезы тыльной стороной ладони, покачала головой. Движение было слабым. Моя малышка все еще не оправилась от случившегося.

— Нет... не с нами... — она сглотнула, пытаясь справиться с комом в горле, который не давал ей говорить. — Нам тут... одна врач сказала... — она запнулась, и ее глаза, полные слез, обратились к моим. — Был репортаж по новостям... Про папу.

Игнат нахмурился, его брови сошлись на переносице.

— Про Юрия Сергеевича? Ну да, я слышал, он турнир провалил. Обидно, конечно, для него, но... неужели из-за этого такой вид?

— Не про турнир! — выдохнула Лена, и ее голос снова задрожал, сорвался на вскрик. — Про... про то, что его поймали в стриптиз-клубе. С... с девушками. Это же чушь, да? Наверное, конкуренты вброс сделали, фотошоп... Мы же ничего не знаем толком... — она говорила это все быстрее, слова сыпались из нее, словно она боялась, что любая пауза даст возможность этой ужасной правде окончательно укорениться. Она бросала на меня умоляющие взгляды, словно пытаясь убедить не только мужа, но и самую себя, цеплялась за эту тонкую, прозрачную соломинку — за возможность, что все это просто страшный сон, ошибка, чья-то злая, жестокая шутка.

На миг я замерла. А потом я встретила ее взгляд.

И в ее глазах, помимо отчаянной надежды, я увидела то, что разбивало мое сердце вдребезги. Она сама в это не верила. Совсем. Она просто отчаянно, до боли в груди, пыталась найти слова, которые хоть на секунду сняли бы с моей души этот неподъемный камень, успокоили бы меня, дали бы ложную, но такую желанную передышку.

Моя дочь, сама измученная тревогой и болью, пыталась защитить меня.

Этот порыв был таким чистым, таким горьким и таким беспомощным, что у меня внутри все оборвалось. Вся моя накопившаяся ярость, все оскорбленное самолюбие, весь гнев отступили перед этой простой и страшной правдой: моя дочь, видя мое страдание, была готова закрыть глаза на очевидное, лишь бы мне не было так больно.

Это было невыносимо.

Я медленно подошла к ней, села на кровать с другой стороны, так, чтобы оказаться между ней и Игнатом. Взяла ее руку. Мои пальцы, которые сейчас казались такими сильными, обхватили ее холодные, дрожащие пальцы.

— Не надо, родная, — тихо сказала я, мой голос был хриплым от подступивших слез, которые я сдерживала. — Не надо его выгораживать, даже ради меня.

Я посмотрела на Игната. Его лицо выражало смесь шока, непонимания и какого-то глухого, зарождающегося гнева. Он смотрел на меня, потом на Лену, его взгляд был полон вопросов, на которые я сейчас должна была дать ответ.

— Да, — подтвердила я его немой вопрос, и голос мой прозвучал устало, но твердо, — Похоже, это правда. И нам теперь придется с этим жить. Репортеры просто так не успокоятся. Такая сенсация. Душу вытрясут. Уверена, возле нашего дома уже дежурят.

Игнат слушал, и его лицо постепенно темнело. Сначала недоумение сменилось шоком, затем – растущим возмущением. Он смотрел то на Лену, которая прижимала к себе их тихо спящего сына, Платона, то на меня, и в его глазах читалось нарастающее негодование.

— Я его знать не хочу, — прозвучал мой голос, и он был тихим, но в нем звенела сталь. Вся боль, все унижение, которые я испытывала за последние годы, вся горечь от его предательства выкристаллизовались в эту холодную, беспощадную ясность. — Он предатель. Он бросил нас с Леной и Платоном после аварии, когда мы были как никогда уязвимы. Не позаботился, не защитил. Я бы не простила ему одного этого, даже без всего этого позора и грязи. А теперь... теперь я его вовсе знать не хочу.

Лена вытерла последние слезы и сжала мою руку. В ее взгляде, сквозь боль, которую она испытывала, пробивалась та же стальная решимость. Она подняла голову, ее глаза встретились с моими.

— Да, мам, — прошептала она, ее голос был полон детской, но такой искренней поддержки. — Ты права. И ты должна его наказать. Этого нельзя так оставлять.

— Не просто наказать, — поправил Игнат, — Нужен скандальный развод. Такой, чтобы все видели, кто здесь жертва, а кто — виновник. Чтобы ваше имя, имя Крымовых, которое вы с ним когда-то строили, которое он теперь так опорочил, осталось незапятнанным. Чтобы все поняли — вы и ваши дети не имеете ничего общего с его грязью. Пусть он свой позор сам и отмывает. Если сможет.

В голове сами собой, выстраивались четкие, безжалостные, но верные планы мести. Слова Игната упали на благодатную почву. Но в то же время от всего этого было так гнусно и отвратно.

Игнат мрачно кивнул, его взгляд стал твердым, решительным. Он словно принял мою волю как свою.

— Я с вами, — сказал он просто, без лишних слов. — Что нужно делать? Я помогу. Всем, чем смогу. У меня есть связи, возможности... Мы сделаем все, чтобы он ответил за это.

В его словах не было ни капли сомнения, никакой неуверенности. Он был на нашей стороне. На стороне семьи. И это давало мне силы.

Я посмотрела на них — на дочь, на зятя, на спящего внука, наконец, сытого и уютно причмокивающего во сне.

Впервые за этот бесконечный, полный боли и унижения день я почувствовала не просто отчаяние или ярость, а настоящую, мощную силу. Силу правды. Силу семьи. Силу матери, которая защищает своих детей. И я знала, что мы справимся. Мы пройдем через это.

Игнат поднялся и помог Лене переложить малыша в люльку.