Скандальный развод. Шах и мат, дорогой

Глава 17

— Хорошо, Юрий, — мой голос звучал ровно, словно я говорила о погоде, а не о своей жизни, растоптанной им. — Говори, чего ты хочешь, и я пойду отдыхать. Мне нужно восстановиться.

Я не лгала. Со здоровьем, к счастью, уже было значительно лучше, чем несколько дней назад, но одно лишь нахождение в одной комнате с этим человеком, с этим предателем, разъедало меня изнутри, словно едкий яд, медленно, но верно отравляя каждую клеточку моего существа.

Он выпрямился, и в его глазах, еще недавно полных ярости, промелькнуло что-то похожее на облегчение. Или, может, это была лишь игра, очередная попытка манипуляции.

— Ты должна сделать официальное заявление перед прессой, — произнес он с таким ожесточенным выражением лица, и каждое слово ложилось на мои нервы, как новая пощечина. — Ты должна сказать, что у нас все нормально, что это был просто какой-то нелепый инцидент, какая-то ошибка. И главное — что меня подставили. Конкуренты. Это какой-то вброс, понимаешь?

Я смотрела на него, на этого человека, с которым прожила двадцать лет, который был моим мужем, моей опорой, моей любовью, и не узнавала его.

Его взгляд. Он был уже не просто бегающим, он был злым, почти хищным. Плотно сжатые губы, обычно образующие такую красивую, уверенную линию, теперь превратились в тонкую, нервно сжатую линию. Глубоко пролегла меж бровей морщина, отпечаток бессонных ночей или… может… то был отпечаток постоянной лжи?

— Что? — я тихо, нервно рассмеялась, и этот звук был горьким, болезненным, — Заявление? Я должна? Ты что, Юрий, совсем с ума сошел? Крымов, может это ты головой ударился, а не я? Ты думаешь, я поверю в этот бред и сказочку в то, что тебя «подставили»? Я не собираюсь участвовать в цирке. Если тебе нравится быть клоуном — ни в чем себе не отказывай!

— Я сказал, ты сделаешь, — он снова повысил голос, и в его тоне уже не было прежней уверенности, скорее — отчаянная, звериная попытка сохранить контроль над ситуацией.

Я видела, как он нервничает. Эти дни, должно быть, не прошли для него бесследно. Под глазами залегли глубокие тени, лицо осунулось, и он словно постарел на несколько лет. Мой всегда холеный, одетый с иголочки муж, который даже в самые трудные времена, когда денег едва хватало на жизнь, всегда следил за собой. Его руки были безупречны, одежда – всегда идеально выглажена, прическа – словно только что из салона.

Я влюбилась в него именно такого – правильного, умного, стильного. А с годами, когда он сделал себя, свое имя настоящим брендом, когда стал популярен, мое восхищение им только выросло.

Он был для меня эталоном успеха, образцом того, как человек может сам себя создать. Он был моим идеальным мужчиной.

Но никогда я не слушала злых пересудов за спиной, никогда не проверяла его телефон, не устраивала сцен ревности. Я любила его, и была уверена, что он любит меня.

Да, он не был романтиком в общепринятом смысле этого слова. Скорее, прагматиком. Вместо букетов цветов он дарил мне то новый, удобный диван в гостиную, когда мы наконец смогли себе его позволить, то современный блендер, когда родилась Леночка. И, что самое ценное, я действительно мечтала о тех подарках. У нас с деньгами тогда было непросто, а он умудрялся мои самые заветные, пусть и бытовые, мечты превращать в реальность.

И вот сейчас я смотрела на этого красивого, сильного мужчину, и не чувствовала ничего, кроме острой, режущей боли. Боль, которую я завязала самым тугим, невидимым узлом и спрятала глубоко-глубоко в душе, подальше от посторонних глаз.

Я не могла себе позволить сейчас дать слабину, показать ему, как сильно он меня ранил. Потом. Я еще дам волю чувствам, позволю себе оплакать разрушенное прошлое. Но не сейчас. Не перед ним.

— Я тебе ничего не должна, Юра, — мой голос стал тверже, в нем появилась сталь, которой, казалось, еще несколько дней назад во мне не существовало, от слова совсем. — Никаких заявлений. Никакой лжи. А вот ты… Ты заплатишь. За каждую слезу моей дочери, за каждый унизительный взгляд, которым меня теперь провожают знакомые, за каждое худое слово, которое теперь бросают в адрес нашей семьи. Я засужу тебя, Крымов. Ты ответишь за все.

Его лицо исказилось, черты, которые еще минуту назад казались мне знакомыми, стали чужими, пугающими. Резким, неистовым движением он кинулся ко мне, его руки, сильные, крепкие, впились в ткань моего платья, схватив за грудки.

— Ты не посмеешь! — выдохнул он, его голос сорвался на хриплый рык, полный ярости и отчаяния. — Не вздумай, Лана!

Он встряхнул меня, так сильно, что у меня зубы стукнули друг о друга, мир перед глазами на мгновение померк.

Но, как ни странно, страха не было. Вместо него, нахлынуло такое острое, всепоглощающее чувство боли, что я едва могла дышать. Боль от того, что я видела его таким – агрессивным, изрыгающим черные, ядовитые слова. Боль от осознания того, за что со мной так?

Когда между нами все рухнуло? Когда двадцать лет общей жизни рассыпались в прах, как карточный домик? Ведь еще совсем недавно мы были единым целым, одной командой, одним дыханием.

— Руки от меня убери, — проговорила я.

Мой голос звучал неожиданно тихо, но в нем появилась твердость, непоколебимая, словно высеченная из камня. Эта твердость, видимо, была настолько непривычна для него, настолько выбивала из колеи его привычный мир, где я всегда была покладистой, где я всегда подчинялась, что он, словно споткнувшись о мои слова, растерянно отпустил меня.

Его руки, еще секунду назад сжимавшие меня с такой силой, безвольно повисли вдоль тела. В его глазах, на мгновение, отразилось недоумение, словно он увидел не ту женщину, которую знал, а совершенно незнакомое существо.

— Я с тобой развожу, Крымов! И видеть тебя не желаю. Уезжай по-хорошему…