Скандинавская мифология: Сага о богах и героях

Глава 28: Огонь и вода — Конец и начало

Когда всё стихло и последний боевой клич растворился в дымном воздухе, настало время великой тишины. Ещё недавно земля содрогалась от ударов молота Тора, надрывного рёва великанов и раскатов грома, а теперь воцарился почти потусторонний покой, наполненный лишь потрескиванием огня и тихим журчанием растаявших снегов. Казалось бы, мы обречены наблюдать за крахом: Асгард пал, боги погибли, кровавая резня превзошла все вообразимые пределы. Но история не стоит на месте, и любые останки прежнего мира неизбежно либо гниют, либо становятся новой почвой. Так сбылось и в этот раз: огонь и вода пришли, чтобы полностью разорвать старую ткань мироздания и подготовить всё к рождению чего-то иного.

Меня всегда занимала мысль, что в основе мироздания лежали огненные земли Муспельхейма и ледяные просторы Нифльхейма. А теперь, в конце времён, мы снова видим, как огонь и вода вступают в свой танец. Вот Сурт, олицетворяющий пылающий хаос, обрушил на землю и небеса неукротимое пламя, и весь мир погрузился во всепоглощающее горение. Я стоял когда-то на опушке леса, где горящие деревья, казалось, плакали искрами и треском, словно живые существа, кричащие о милосердии. В тот миг я осознал, сколь безразлично пламени, горит ли древний храм асов или жилище простых людей. Всё ложится в объятья огня одинаково: золото плавится, камни крошатся, плоть обугливается. Сурт не различает, кто прав, кто виноват — его задача уничтожить старое и расчистить путь.

Однако огонь не действует в одиночку. В тех краях, где Ёрмунганд вырывается из моря, вода хлещет на побережья с чудовищной мощью. С каждой новой волной она поглощает деревни, смывает поля, оставляя после себя лишь топкую грязь и кучи водорослей. Люди, если ещё остались в этих краях, ищут высокие места, надеясь избежать наводнения, но даже горы не всегда спасают от ярости огромных приливов. Вместе с водой приходит и холод, если взметнувшиеся айсберги сталкиваются с огненными потоками магмы. Как странно видеть, что вода, призванная тушить пламя, на самом деле лишь дополняет его разрушение. Когда грозовые тучи ополчаются на землю, град и ливень путаются с искрами в хаотичном вихре — и невозможно определить, где заканчивается пепел и начинается дождь.

По преданиям, именно так должен завершиться мир: пламенем и потопом. Я вижу это не как два разных катаклизма, а как переплетение стихий, которые очищают всё, что можно очистить. Существует образ, будто сама земля раскалилась сверху донизу и вот-вот взорвётся, но в ту же пору со дна океана поднимаются новые волны, заливая пылающую сушу. Казалось, они способны унять костёр, но на деле лишь разжигают пар: теперь столбы пара возносятся до небес, формируя ещё более плотные облака. И в конце концов всё превращается в сплошной котёл, в котором плавятся горы, леса и человеческие надежды.

Некоторые говорят, что в такие минуты Иггдрасиль трещит и дрожит, словно древо хочет сбросить с себя отмирающие ветви. Возможно, сам ствол не выдерживает перепада температур, ведь снизу его лижут языки раскалённой лавы, а сверху льётся бесконечный ливень. Я размышлял: неужто на наших глазах само Древо Миров должно пасть, как сухое деревце, брошенное в костёр? Но древние скальды утверждают, что Иггдрасиль гибнет не до конца. Даже когда пламя Сурта и волны Хель смешиваются, корни остаются, в них ещё бьётся семя будущего. Быть может, эта непреложная истина: если бы дерево умерло полностью, жизнь бы не имела шанса возродиться.

Когда смотришь на бушующие потоки, кажется, будто ты наблюдаешь рождение заново Гиннунгагапа — бездны, из которой всё началось. Лёд тает и встречается с пламенем, образуя бурлящую жижу. Выжженные равнины дрожат, как в агонии, а над ними льётся беспощадный ливень. Люди и существа, имевшие хоть крупицу спасения, ищут высокие уступы или подземные гроты, надеясь, что вода пройдёт мимо, а огонь обойдёт стороной. Но куда бы ни скрывались, вся земля содрогается. Из расселин вырывается нестерпимый жар, и даже в пещерах не всегда можно спрятаться. Кое-кто бежит на лодках или драккарах, но бурлящие волны переворачивают судёнышки, и наглотаешься солёной пены прежде, чем поймёшь, что тебя поглотила муть.

Всё это — конец, но в то же время начало. Ведь огонь сжигает весь накопленный хлам миров, а вода смывает пепел, оставляя голую породу. И вот когда огонь и вода вконец исчерпают свой буйный танец, может, настанет минутное спокойствие. Застылая лава охладится и затвердеет, формируя новые контуры суши, а вдали от обрушенной береговой линии появятся неведомые рифы. Вода, нашедшая новые пути, зальёт бывшие долины и уйдёт с бывших русел. Так может родиться иной рельеф земли, и когда рассеется смог, солнечный луч упадёт на этот опустевший ландшафт. Мы, побывавшие в агонии старого мира, можем не дожить до этой минуты, но те, кто уцелеет, откроют глаза на совершенно другую реальность.

В легендах упоминают, что в этой новой реальности кое-кто из богов возродится — те, кто были слишком молоды или мало задействованы в старых конфликтах. Возможно, это новая кровь и новые принципы. Вместе с тем, если и уцелели где-то люди, они выйдут из своих укрытий и увидят, что мир пуст — нет ни былого сияния Асгарда, ни буйного множества, населяющего прежние земли. Всё нужно начинать заново, на основе того, что осталось после катастрофы. Эта идея «обнуления» пугает и вдохновляет: старые раны и вражды должны быть стёрты, ведь весь прежний уклад уничтожен. С другой стороны, никому не легче от того, что его дом, его род, всё, чем он жил, пали жертвой огня и воды.

В одной из старых песен, которую я слыхал на далёком севере, поётся: «Не страшна погибель, страшен застой». Может, в этом и кроется мудрость Рагнарёка: косное угасание во вражде и бессилии уступает место катарсису, высвобождающему возможность новой жизни. Я сам не могу судить, справедливо ли это утешение для тех, кто видел своими глазами агонию земли, но, вероятно, космические силы не действуют с точки зрения человеческой морали. Когда огонь и вода смешиваются, природа возвращается в первозданное состояние, готовое к рождению нового цикла.