Сказ о пропавшей зиме

Глава 4. Старый колдун

Когда минуло Святу 17 зим.

Скулу печет, кровь тонким ручьем капает на и без того грязную рубаху. Свят уперся спиной в стену сарая, загнанный словно дикий зверь в заулок. Вот только охотника злит, что жертва невозмутимо улыбается, что голубые глаза блестят несмотря на тень.

— Я говорил тебе сотню раз не пререкаться со мной, а ты упрямо продолжаешь дерзить, не уж то и правда думаешь, что мне приятно руки пачкать, м, Свят? — грозно нависая над ним Мирослав расправил плечи, черный кафтан с золотым поясом, делал его и без того статную фигуру внушительнее. Глаза, брови, волосы, в нем все было темным до самых сапог. Вот только если другим он и виднелся вороном, то Свят видел в нем нечто иное.

— Ну чего ты опять растявкался? Прям взглянуть в его сторону нельзя, куда там величина. Я здесь работаю и хочешь не хочешь, но ты, а князь решает, что можно мне, а что нельзя!

— Ты совсем по-хорошему не понимаешь?

— Не научили, — дерзко отвечает Свят.

— С такой дрянью бесполезно разговаривать, последний раз повторюсь, даже не …

— Дрянью? Это мне шавка говорит?

Губа Славы дернулась, он было сделал шаг вперед, но замер.

— Не иначе как брата моего шавкой назвал?

Из-за угла вышел он, один из шести старших братьев Мирослава. Престану было уже девятнадцать, он был уважаемым человеком, грозным и со взрывным характером, что младшему даже и не снился. Пусть внешне и были похожи как два зернышка одного колосья, но младший был сдержанней, холодней, о старшем же гремели дурные слухи.

Поэтому даже острый язык Свята умолк и улыбка медленно сошла с уст. Он не помнит почему тут оказался, если бы юноша и правда запоминал каждый раз, когда дерзил Мирославу, его голова уже давно бы не выдержала. Да и злил он его скорей одним присутствием. То голос был не такой, то рост, да в целом всё.

— Это ты чтоль, сиротина безмозглая? — присаживаясь напротив Престан улыбнулся, обнажая зубы, что скорей были как клыки у волка. — И хочешь сказать слушать это приятно? — оборачиваясь к брату ухмыльнулся он.

— Оставь его, — Слава говорит спокойно, но в глазах тревога, может показаться, что в этом тоне слышна мольба. — Пойдем, не стоит он твоего времени.

— Что ж это, разве могу я так просто обидчика моего братца оставить?

— Не пачкай руки.

— Его послушать так я изверг какой, да? — он схватил подбородок Свята и улыбнулся. Тот поморщился от боли в рассеченной скуле, а яд характера заметно копился в глотке. — Нельзя так, зло должно быть наказано, ты же понимаешь?

— Так может тебя на кол посадить? — выплюнул Свят с ехидной улыбкой.

***

Перед глазами мутная пелена, он не может ее убрать как бы не пытался. Голова раскалывается, болит от каждого шороха. Воздух невозможно холодный, он тянет его ртом и горло обжигается в ответ вместо выдоха вырывается отчаянный кашель, что обильно украшен алой кровью.

Он пытается подняться, но опора под руками хрустит и проваливается. Так что лицо ударяется о жгучее белое полотно. Боль заставляет его поджать ноги, внутренности будто пронзают иглы. Сознание вновь улетучивается.

Он смог открыть веки только спустя несколько часов, взор стал яснее, но теперь наступила лихорадка, ведь никак иначе не описать, что он видит. Чистое серебро покрыло землю, играет в лучах закатного солнца искрами. А вокруг изумрудный лес и ни души.

Он приподнимается, глядя на алые пятна собственной крови:

— Кусаешься…Снег выходит? — стряхивая с ладони порошок шепчет он.

Садится, а после падает уже на спину. Молча смотрит в синеву неба, что готовится окрасится черным. Дни сейчас самые длинные, ночь наступит не скоро.

Он на горе, тело промерзло, а сил нет. Может и к лучшему сгинуть здесь и сейчас? На потеху людям, что ничуть не удивятся узнав, как оборвалась эта ничтожная жизнь. Едва ли кто-то будет его оплакивать, стоит просто уснуть.

Но разве зря его кормили до сих пор? Хотя бы приценился бы, что долг дяде не отдал. Он поднялся и на подкашивающихся ногах поплелся в сторону деревни.

Пусть на горе и не был никогда, но лес благодаря Вьюне знал хорошо и где река на мель выходит и где тропа, куда звери обычно не суются. Не то память его уберегла, не то удача, что никогда не преследовала. Но с передышками добрался к дому ближе к полуночи. Замер у порога, свеча не горит, а значит дядя спит уже, оно и к лучшему. Пусть отражения своего Свят еще не видел, но припухлость щеки и без того заметна, а значит утром нужно будет поскорей удрать.

Приоткрыл дверь шагая на носочках, как в один миг огонь всполохнул на столе, а глаза похожие на ворона ударили хлеще ремня.

— Дядя, я….

— Не улыбайся, губа лопнет, — устало сказал тот внимательно разглядывая пасынка, даже куда внимательнее чем обычно, молча и указательным пальцем монотонно стучит по столу.

— Вы ужинали? Почему не спите до сих пор? — все же его уста привычно изогнулись в улыбке, и острая боль доказала, что дядя был прав.

— Рассказывай, что с тобой было.